Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

А тот пузан снова заорал: де, чё, мол, про прошлый год поминаешь, есть у него информация, что по ночам колхозники овец воруют. Степан Егорович ему в сердцах и ответил: «Мы войну страшенную пережили, сколь похоронили, не на войне, а здесь, в родном селе, от голода, деды, дети, женщины, старухи помирали, я для детишек гробики сколачивал когда, думал, сам сейчас в гроб улягусь, надсада, как сердце не лопнуло, всё на фронт. Погост, разросшийся крестами да звёздами, вот где доказательство наших подвигов и скорбей. Надо же, по заповеди Божьей баю, в скорби жизнь наша. Да, ежели и взаправду кто украл овцу, хотя это надо проверить, то не от хорошей жизни. По мне так я бы в каждый дом по овце отдал, пусть поедят, сердешные. Нет мочи глядеть, они, колхозники, спасли солдат от голода, а сами погибали. А теперь сымай с должности, но я тебе правду сказал. Технику по любимчикам распределяете, эх, да о чём с тобою толковать! Ведь мать тебя на свет божий рожала, а ты словно вражина какая».

Тоды пузатый тот начальник говорит: де, вы все, председатели, одну песенку поёте, а работать не хотите.

У Егоровича нашего слёзы из глаз покатились, да чего греха таить, я и сам, слыша таковое, обронил слезу, дыхание напират да напират, кабы не околеть тут, думаю, еле отудбил.

Тут твой отец Силантий Спиридонович подошёл к тому грозному начальнику да по роже его жогнул. Тот на землю завалился, очухался и давай орать, что посадит, а отец твой возьми да ишшо раз огоревал его по морде отъеденной. Пузан снова завалился.

Контора рядом, позвонил, приехали архаровцы, пять километров на машине ехать, рази долго. Ты вот к полудню корзину ягодок набрала, а батю твово за правду забрали.

Бабы наши орали на милиционеров, не пужались, коли тятю твово забирали. Заарестовали, окаянные, приказ, етит твою. Главно дело, молоденькие милиционеры-то, а бабы наши орут, вы-де не воевали! За Силантия заступ приняли. Молодцы наши бабоньки, как таких не любить!

…Дуне было уже восемнадцать лет, на днях на сенокосе правила косу и порезала себе сильно пальцы, да так, что даже возили в район на телеге. Но деревенскому человеку сидеть дома немыслимо, подумала: «Хошь с одной рукой, да к полудню наберу ягодку, тятя сердешный хворает, а я ему с молочком дам, пусть хлебает пользительное ёдово».

Глядя на мокрую, перебинтованную руку девушки, дед горестно вздохнул, от росы намочила бинты, с одной рукой испробуй набери ягоду, не кажинный сможет, ух, молодчиночка. Трёхжильный хребёт у нас, деревенских. Но тут в его глазах что-то переменилось, он быстро стал говорить Дуняше:

– Стало быть, так. У меня в районе сын в милиции сержантом, он шибко идейный, но испробую я его уговорить, передать еду для бати твово. Ну, давай, девонька, ступай домой, спроворь для тяти чево, а я иду коня запрягать.

Евдокия метнулась в избу, позабыв про корзину с ягодой. Когда доставала из погреба солёное сало, глядела на камни, которыми были обложены стены погреба. Ох, тятенька, родненький, сердешный, потаскал же ты эти каменья из реки, измаялся. Мама всё кваском тебя поила, любил ты её ядрёный квас, да кто ж не любит. Да то ишшо до войны было, сильный тогда отец был.

Положила на полотенце домашний хлеб, с десяток яиц. Дуня натомила ещё вчера, взяла с собой в лес пару яиц, не съела, с ними и вернулась, теперь бережно положила и эти два яичка к общей кучке, налила в большую бутыль молока.

На полотенечке этом она вышивала узор, на котором был изображён петух, красно получился, тятя хвалил. Почему выбрала этот образ? Да потому, что будит петушок всю деревню утречком, де, подымайтесь, люди, не ленитесь, работайте, тоды и еда в доме будет.

Но теперь было не до весёлых мыслей, лишь мельком мысль эта про петуха зашла в голову, это Боженька её спасает, чтобы с ума не сойти. Помолилась на образа. Как там тятя сердешный?.. Озяб небось, казематы окаянные. Надо же, слово какое – «сердешный». Вспомнила Дуня и о том, что детей в их деревне, у которых погибли отцы на войне, называли люди «сердешники».

* * *

Дед Еремей Евграфович к этому времени уже подъехал к дому Дуни и обратил внимание, что корзина с ягодой стоит прямо на дороге. А подле корзины стоит соседский мальчонка, махонький совсем, но успел зачерпнуть ручонкой ягодку, весь рот чернющий был, подбежала маманя его да по заднему месту шлёпнула, де, не бери чужого. Деду сказала: «Простите нас». Еремей махнул рукой. Выбежала Дуня, передала передачу деду и, глядя на корзину, ничуть не удивившись, что позабыла её на дороге, вдруг сказала:

– Ежели милиционеры не будут соглашаться передачку тяте передать, ты, Еремеюшка, всё одно им эту корзину с ягодой отдай. Может, с тятенькой помягше будут, чай, не звери. С Богом! С Пресвятой Богородицей! Со всеми святыми угодниками! Езжай!

Пять километров до района да на лошади, путь недолгий. Еремей думал в дороге, как он будет упрашивать сына Данилу передать заветную передачку. Ежели дело не выйдет, Дуня как бы не загибла, рука вон больная, а вдруг ухудшение? Ох, горе-горькое! Ежели с похмелья, опохмелишься, и гоже на нутре деется, а тут только рази молитва поможет, чтобы сердце с душою не лопнули от надсады неминучей.

Сына дед застал дома. Зашёл в избу, поздоровался, обнял внука. Данила у него был самый младший, двадцать пять лет. Так в деревнях – старшие дети женятся, младшие рождаются на божий свет, чтоб Россия жила. Последыш был его сын, а их жальше всех, вот, видно, избаловали, идейный, ёна-матрёна, как подход найти?

Всё как есть обсказал сыну Еремей, но, как и предполагал дед, сын был идейным и отказывался передать передачку. В дом зашла жена Данилы, Пелагея, молодая, очень красивая женщина, и с порогу обратилась к деду:

– Дед! Ты для кого ягодки набрал? Черничка – моя любимая.

– Да хошь, всю забирай, только бы Данила передачу передал.

Еремей, не дождавшись окончательного ответа сына, вышел из дома. Дыху от переживаний в груди не было. Сел на телегу и медленно дрожащими руками скручивал самокрутку.

Данила вышел из дома, подошёл к отцу:

– Ладно, передам я твою передачку, только корзину с ягодой заберу себе, Пелагею