Всё как всегда - Клэр Ломбардо

к действию, без всех этих колебаний и тревог, свойственных женщинам, и ей интересно, так ли обстоит дело с ее сыном, который всегда был более медлителен, чем его ровесники, в поиске своего пути и всегда оставался малышом, пока вдруг не повзрослел.

– Зовут ее… на самом деле… Нора, но известна она как Санни[9].

– Как прикажешь это понимать: она скрывается под кличкой Санни? – Джулия уже занервничала, точно не зная почему; и Бен, и Марк смотрят на нее с удивлением. – Прошу прощения, но это ведь не то же самое, что «называет себя так-то», правда?

– Это детское прозвище, – с готовностью поясняет Бен.

– Кажется, мы уходим в сторону? – вмешивается Марк.

Бен рассказывает: она студентка-третьекурсница, изучает современную барочную живопись.

– Она стала для меня по-настоящему важным человеком, и еще она… Короче… в сентябре у нас будет ребенок.

– Минуточку, – не выдерживает Джулия. – Я, конечно, извиняюсь, но как это: современная барочная живопись?

И… ребенок?

– Стоп-стоп-стоп, – говорит Марк, но она, как ни странно, не испытывает потрясения, ибо ничто не предвещало такого безумия, все выглядело делом житейским, и это обстоятельство… намерение сына завести ребенка от студентки-третьекурсницы… несомненно, подпадало под рубрику житейских дел.

– Малышка появится на свет в день рождения Альмы, – оживляется Бен, как будто это совпадение должно быть встречено с восторгом.

Альма, начинающая вегетарианка, которая щеголяет в футболке с надписью «По четвергам мы свергаем патриархат» и до сих пор не умеет стирать, вскоре станет тетушкой. Джулия в полуобморочном состоянии слегка приваливается к Марку.

– Вообще-то, – говорит ее муж, – статистически это более вероятно, чем ты думаешь. – И только когда она, распрямившись, впивается в него пристальным взглядом, он съеживается. – Впрочем, сейчас не это… самое главное.

– Где вы познакомились? – спрашивает Джулия с закрытыми глазами.

– А-а-а, – заводит Бен, и нечто в этой протяжной ноте подхлестывает тревогу Джулии, внушает опасения насчет какого-то секс-культа пятидесятнического толка; ей думается: пусть уж лучше жил бы, как Страшила Рэдли, чем знакомиться с женщиной на религиозной сходке. Похоже, ему становится не по себе. – В пределах… кампуса.

– Если будем продолжать в том же разговорном темпе, – говорит Джулия, – то застрянем тут до воскресенья.

Познакомились они в аудитории; Бен, избегая встречаться взглядом с родителями, напирает на то, что лекция была не по ее основной специальности.

– Эта женщина – студентка, твоя подопечная?

Внезапная резкость в голосе Марка возвращает Джулию к действительности.

– Я всего лишь ассистент, – напоминает Бен.

«Это на тебя не похоже», – вертится у нее на языке. В этом есть нечто матерински-покровительственное и, что еще важнее, точное: Бен, в ее представлении, никогда не был этаким хищником.

– Мы сошлись после сессии, – говорит ее сын. – На самом деле это она пригласила меня для разговора. Ей двадцать один год. Отнюдь не… Мы оба взрослые люди.

– Это неочевидный выбор слов, – замечает Джулия.

Бен как будто становится ниже ростом.

– Так уж получилось. Мы этого не планировали.

Марк незаметно касается колена жены, чтобы не дать ей сказать: «Кто бы сомневался?» Родителям не положено возмущаться иначе как поодиночке.

– Ну так вот, – продолжает Бен. – Мы женимся.

– Ты издеваешься? – не выдерживает Джулия, а Марк опять говорит с нею в унисон:

– Стоп-стоп-стоп, сынок.

Они наконец-то достигли равновесия, встретившись в континууме родительского негодования.

– Наверное, в следующем месяце, – продолжает Бен. – Просто небольшое… торжество, никаких безумных излишеств. Санни в последнее время очень устает.

Сын наблюдает за ней с огорчением, смешанным с надеждой, отчего у нее разрывается сердце: будто ее разочарование для него предсказуемо, но есть и надежда, что она сделает шаг ему навстречу и предложит то, что он ищет: спасение, радость, полновесное родительское согласие. У нее в душе всегда существовал раскол между тем, что она, как мать, хочет делать, и тем, что реально делает; она никогда не доверяет своим инстинктам, никогда не решается ступить на ту почву, которая представляется ей чересчур мягкой или нежной. Сама она, с того момента, когда Марк впервые заговорил о ребенке, чувствовала себя ущербной, назначенной на сценическую роль, которую не успевала отрепетировать.

– Давно вы об этом узнали? – спрашивает Джулия. – Какой у нее срок?

– Десять недель, – отвечает он. – Узнали с месяц назад.

– У меня такой вопрос, милый: это…

– Джулс.

Марк опускает руку ей на бедро, но она словно не чувствует. В голове крутится: а вдруг никто другой не наберется храбрости для признания других вариантов; вдруг Вселенная именно сейчас призывает ее сказать правильную фразу – не самую простую, но необходимую.

– Не хочу показаться бестактной, – говорит она, – но просто обязана спросить: вы рассматривали другие варианты?

В комнате возникает секундная заминка: назревает коллективное признание гнусности этого вопроса, как будто она сейчас предложила сыну, что поможет ему избавиться от орудия убийства.

– Мама имеет в виду, что… – начинает Марк, но вред уже причинен: надежда стерта с лица Бена и сменилась другим чувством, в котором Джулия не сразу распознала злость.

– Это все, что вы можете сказать? Вы предлагаете нам…

– Я ничего такого не предлагаю, – перебивает она. – Просто спрашиваю, все ли вы обдумали.

Бен приглаживает волосы.

– Господи, а я-то надеялся, что вы за меня порадуетесь.

– Сынок, подожди. Ты неправильно истолковал мамины слова.

– Вы действительно обо мне такого плохого мнения? – спрашивает он. – Разве я когда-нибудь… Например, я никогда не делал гадостей, мама; я с детства вел себя как положено, а теперь вот совершил неожиданный поступок, но уж никак не подлость.

«Я о тебе самого высокого мнения», – хотела бы сказать она, но не может; Бен, кажется, это чувствует и, как всегда, уступает ей больше, чем она заслуживает.

– Мы обсуждали тему бездетности, – говорит он, удивляя мать. – Довольны? Изначально мы вообще не планировали рожать, но мы оба постоянно… Я постоянно о нем думал и не мог отделаться от этих мыслей, а потом оказалось, что Санни преследуют странные сны.

Она открывает и тут же закрывает рот. Санни, специалистка по современному барочному искусству.

– Сны о?..

– Сны, в которых рождался ребенок и оказывалось, он… – Бен осекся и залился краской.

– Оказывалось, он – что?

– Оказывалось, он… то есть это звучит нелепо, но он, младенец, только что родившийся, уже человек, хотя и крошечный, понимаете? И он катался на велосипеде, каково, а? Перед каким-то маленьким домиком, а мы с Санни сидели на крыльце и не сводили с него глаз.

Джулии хочется и смеяться, и плакать, и взмывать в высоту через каминную трубу – прямо в небо, где, конечно, люди не принимают жизненно важных решений с оглядкой на крошечного велосипедиста, явившегося им во сне.

– Я понимаю,