Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Ты несколько раз повторил «он», – заметила Джулия со странной отрешенностью, не в силах выносить этот абсурд. – Вы уже определили пол?

Бен еще больше темнеет лицом.

– Пока нет, мы… Ей на прием в конце месяца, и теоретически мы сможем это выяснить, но не собираемся; у нас обоих просто есть ощущение, что это… Это так странно, мама, но я готов поспорить на что угодно, хоть на собственную жизнь, что это мальчик, и у Санни такое же ощущение. У тебя когда-нибудь возникало такое чувство по отношению ко мне или к Алли? Чисто интуитивное?

Когда Джулия забеременела, сама мысль о ребенке вызывала у нее недоумение; с Марком она говорила о нем пугливо, абстрактно, как о зыбкой угрозе неминуемого урагана. Порой она мысленно обращалась к растущему у нее внутри существу, причем всегда использовала причудливое королевское «мы»: «Сдается мне, мы хотим блинчиков»; «Думаю, нам нельзя двигаться с прежней скоростью»; «Я верю, Боже милостивый, что все у нас будет хорошо». Когда он родился, она была настолько поражена его материализацией и вообще необъяснимостью этого события, что принадлежность младенца к мужскому полу казалась совершенно несущественной; речь шла о человеке, которого несколько мгновений назад еще не существовало: наполовину она сама – наполовину Марк; наполовину космос – наполовину божество – наполовину что-то совершенно отдельное; четвертинки ее несуществующего отца и непутевой матери; по одной восьмой от захудалой английской знати – бабушек и дедушек Марка; математика кое-где не сходилась, но числа всегда были ее слабым местом. Она засыпала, обнимая его теплую невесомость, и время от времени просыпалась, чтобы как следует рассмотреть его черты. И в итоге ей открылась некая цельность, которой она никогда прежде не знала и не надеялись испытать вновь, ибо к моменту появления Альмы произошло слишком много событий.

– Нет, – отвечает она. – Никаких внутренних ощущений у меня не было.

Он родился, и тут вдруг оказалось, что они теперь не бездетны, и она обнаружила, что скучает по таинственному присутствию его эмбриональной итерации, скучает по его присутствию у нее внутри, где он все слышал. После этого она годами ловила себя на том, что по-прежнему мысленно разговаривает с младенцем – не с Беном, а с прежним младенцем, существом, заточенным в темницу чрева и пока еще лишенным гендера, одновременно самодостаточным и полностью зависимым от нее; она продолжала делиться с ним своими краткими банальными изречениями и шутками, которые только ей казались смешными, и после работы, когда все домочадцы спали, продолжала признаваться ему: «Сама не знаю, почему мне так грустно» или «Сдается мне, для этого я не создана». Ей и сейчас не удается полностью примирить того непостижимого младенца с парнем, сидящим напротив.

– Мы просто хотим убедиться, что ты все хорошо обдумал, сынок, – говорит Марк.

– Да. Целиком и полностью. Вместе с Санни. У нас разработан целый план: мы только что подписали договор аренды нового жилья. Хотим, чтобы все срослось.

– По-моему, вы просто не понимаете, что за этим стоит, – говорит она. – Мне кажется, вы даже не представляете, насколько это тяжело.

Он улыбается ей живой, особой улыбкой.

– Я, естественно, не представляю, – отвечает он. – Потому и ценю, что у меня такие предки, как вы, – просто повезло.

Ему повезло, думает она, что у него есть Марк; когда Марк рядом, жизнь почти всегда становится легче, и это читалось на лицах ее детей, пока те еще не осознавали собственных эмоций; своим присутствием он отчасти снимал общее напряжение: они словно бы понимали, что могут расслабиться.

– Милый мой, – говорит она, подразумевая: «Ты совсем спятил?»

– Мы приняли ответственное решение.

– Я так не считаю… То есть мы с папой никогда не внушали тебе, что ты связан какими-то надуманными социальными нормами, правда? Ты не обязан жениться.

– Но я хочу жениться.

– Ты так говоришь, но, по-моему, еще не… Этот поступок таит в себе куда больше, чем ты сейчас можешь представить.

– Тем интересней, разве нет?

Очередной вопрос, граничащий с бредом, но она не находит ответа, поскольку весьма вероятно, что так действительно интересней. Вероятно, прозорливость – переоцененное качество. Вероятно, существует сто тысяч способов принять решение, но все они сулят лишь горстку результатов.

– Но я… Зачем это тебе? – спрашивает она. – В чем… смысл?

– Смысл чего? – В тоне Бена впервые звучит некий вызов, а в голосе сквозят незнакомые злые нотки.

Марк кладет руку ей на колено. Когда обсуждается дитя человеческое, которое уже на подходе, нельзя спрашивать «В чем смысл?». Она сглатывает комок.

– Я просто хочу сказать, что вы еще очень молоды. Стоит ли оформлять брак? Ты же не… Она верующая?

– В ней есть духовность, но не религиозность, – говорит он, совсем как Альма, однако Джулии непривычно слышать такую риторику от Бена.

Она пристально вглядывается в сына.

– Она не верующая, нет, но мы хотим, чтобы ребенок чувствовал: он приходит в полноценную семью, к двум людям, которые…

– Ребенку все равно, лишь бы вы его обеспечивали, – возражает она, – а для этого регистрировать брак необязательно.

– Дело не… не только в этом, – говорит Бен, и они выжидают, но уточнения так и не поступает.

– Ты ее любишь? – спрашивает Марк, и оттого, что Бен не отвечает сразу, Джулия нервничает сильнее, чем от любого ответа.

– По-моему, я как раз к этому подходил, – признается он, – когда мы узнали о ребенке.

Ее поражает эта прямота, откровенное отсутствие розового флёра; если его не отпугнуло зачатие ребенка, то это, к ее ужасу, означает, что тема закрыта – он говорит серьезно, он любит эту женщину и готов нести ответственность за нее и за совместно принятое решение. А когда Бен берет на себя ответственность, он, как и его отец, будет нести ее неуклонно, целиком и полностью, порой закрывая глаза на нюансы.

– Со временем я бы и сам пришел именно к такому заключению, – произносит он. – Я хочу быть с ней всегда, просто… ход событий немного ускорился.

Обращенный на нее взгляд, словно прилетевший из раннего детства, такой уязвимый и молящий, ждущий от нее… чего?.. утешения, поддержки… что она уже почти готова подняться с дивана и подойти к сыну, будто намереваясь взять его, плачущего, на руки из кроватки, но сдерживает этот порыв.

В первые годы их супружества Марк то и дело звонил родителям – мол, у Бена подскочила температура, на работе возникли сложности, – и это ее раздражало по каким-то ей самой непонятным причинам, пока она не поняла, что завидует; что сама нипочем не стала бы в трудную минуту звонить матери,