Найти Аглавру. История об испытании славой, ядовитой зависти и спасительной силе настоящей любви - Таша Муляр

Таня выбрала Лешу. Хотя Леша всю жизнь считает, что это он выбрал Таню. Его версия ей не нравится – в этом случае ее утверждение, что муж женился на ней из-за прописки, точно подтверждается, а это уж слишком, когда такое звучит из его уст, а не из ее.

То ли дело, когда говорит она сама – строго так, в порыве гнева, с обвинением и оттяжечкой в голосе.

– Да ты женился на мне из-за прописки! – Вот это совсем другое дело. Тут она главная. Ей только так хорошо. А Леша? Леша все время пытался командовать ею. На том и конфликтовали, пока до старости не доехали, а ее «за сорок» – это уже и есть старость, куда они вместе финишировали. Тоже слова-то какие – «финишировали вместе»! Это можно совсем про другое сказать и быть счастливыми по этому поводу. Но с ее Лешей (а ее ли?) можно было финишировать только в старость, причем с нулевым результатом.

Мысли бродили у Тани в голове. Когда же случилось их отчуждение с мужем и была ли она счастлива хотя бы однажды? Про любовь Таня себя уже давно не спрашивала. Еще в юности, столкнувшись с безответными чувствами к другу отца, который был старше юной Тани на сорок лет, она закрыла для себя болезненную тему любви, как тему страданий и стыда.

Вообще, все, что приносило боль, разочарование, выход из зоны комфорта, как сейчас модно говорить, Таня сразу вымарывала из своей жизни без шансов на возврат.

Она тогда, в начале их отношений с Лешей, подкатившим к ней уже через месяц учебы, видимо, в общежитии туго совсем стало, сразу ему сообщила, что ни о какой любви речи быть не может. Но Лешка точно был тем самым романтиком, которого ей напророчил знающий все про дочь отец. Михаил Дмитриевич, как и все ученые, был человеком рассудительным, неторопливым и очень внимательным к мелочам.

Со своей супругой Ольгой Гавриловной они составляли прекрасный альянс, какой получается при встрече людей из одного круга, а оба они были коренными москвичами из семей потомственных дворян, имели одинаковые семейные ценности – это было заложено в обоих с детства, и, несмотря на репрессии и войну, покалечившие обе семьи, донесено до потомков. У них было схожее образование и, как следствие, один круг общения – у обоих был главный университет страны и профессорская среда. Таня была поздним ребенком детей войны.

При таких вводных данных Таня, повзрослев, удивлялась, почему они живут в самой обычной пятиэтажной хрущевке, пытала родителей, где же все их семейное достояние и почему они не могут вернуться в тот самый особняк в переулке возле Гоголевского бульвара, где отец провел свое раннее детство.

– Дочка, ну разве в этом счастье? Ну нет больше особняка, нет наших семейных реликвий, ну и не нужно. Зато ты есть, мама есть, мы есть. Вот что важно, – объяснял он дочери, то и дело листавшей старые семейные альбомы – то немногое, что сохранилось из истории их семьи, изрядно потрепанной ветрами перемен.

– Папа, но это же нечестно! Где же оно, наше богатство? – недоумевала Таня, перелистывая пожелтевшие от времени страницы с подтеками на полях выцветших фотографий.

– Дочь, ну ты скажешь! Вот, – он дотрагивался пальцем до ее лба, – тут все твое богатство, помни об этом. И еще вот тут. – Михаил Дмитриевич брал ладошку дочери и прикладывал к ее сердцу. – Слышишь, как стучит под пальчиками? Это совесть. Она там живет и всегда о себе напоминает.

– Это сердце, папа, ты что, глупый? – спрашивала Таня, а сама прислушивалась. Ей казалось, что пальцы пульсируют и тоже тихонько постукивают.

– Для врачей – сердце, все верно, а для тебя – совесть. И если тут будет щемить, тянуть или болеть, то помни, что она страдает.

– И что тогда делать? – Тане не понравилось про совесть. На днях она в садике тихо взяла последнее яблоко – то, что осталось после полдника, и воспитательница отнесла его в закуток, где мыли посуду.

Таня знала, что одного мальчика повели к медсестре мерить температуру и это было его яблоко, но оно было такое вкусное, сладкое и манящее. Густой липкий сок пенился и тек по губам, наполняя рот сладостью, она помнила его вкус, хоть и очень быстро справилась со своим, выданным на полдник вместе с куском запеканки со сгущенкой.

Когда все уснули, а воспитательница вышла из группы, Таня тихонько выбралась из-под одеяла и на цыпочках, ступая босыми ногами по пестрому, местами протертому линолеуму, пошла за манящим ее яблоком, приотворила дверь моечной, ступила в прохладу тьмы и нащупала свою добычу, лежащую на низком столике рядом с аккуратно нарезанными прямоугольниками черного хлеба. Сделала еще шаг, притворила изнутри дверь – вот тут-то и колотилось изо всех сил, ухало и болело там, где сейчас папа держал ее руку.

Яблоко съела быстро. Торопилась. Вкус оказался совсем не тот, что там, за столом, когда она его ела вместе со всеми, смеясь над шуткой воспитательницы, глядя на соседку по столу Машу, уплетающую запеканку, и смешные кривляния самого младшего в группе – Коленьки. То яблоко было вкусным, а это оказалось кисло-горьким. Расправившись с яблоком, она не знала, куда деть огрызок, и пришлось его тоже съесть вместе с горьким противным червяком, чтобы не оставить следов. Таня так же тихонько вернулась на свою раскладушку, чуть скрипнув пружинами, аккуратно улеглась и накрылась тонким вытертым байковым одеялом цвета выгоревшего осеннего неба.

– Слушай ее. Совесть – это как твой компас в жизни, она и приведет тебя к богатству, – продолжил папа, прижав Танину голову к себе и поцеловав в макушку. Ей было тепло и спокойно у него на коленях. Сердце больше не ухало, а совесть свернулась уютным калачиком. Она так хорошо запомнила то ощущение, словно какое-то огромное теплое и пушистое покрывало накрыло ее вместе с отцом, укутав с ног до головы. Это и было счастье. А дальше? Дальше она пыталась испытать что-то подобное этому в жизни, но каждый раз в груди предупреждающе ухало и ей казалось, что ее найдут и накажут за то яблоко. Она научилась договариваться с совестью, чтобы не было больно.

Все-таки с Лешей им было хорошо. Да, нужно в этом признаться. И семья получилась, и дочь родили, да и живут до сих пор вместе. Все