Найти Аглавру. История об испытании славой, ядовитой зависти и спасительной силе настоящей любви - Таша Муляр

Волковы. Фамилию мужа она брать не хотела. Отец настоял. Сказал, что оставлять свою – неправильно. Не делается так. А отца она слушала. Он любил ее. Да, больше Таню никто так не любил, как отец. Он был настоящий Шепелев, «из тех самых», как говорила бабушка по отцу, которую Таня почти не помнила – в ее голове остались лишь мимолетные воспоминания о старой плюшевой шали да черепаховом гребне в бабушкиных густых серебряных волосах, скрученных жгутом и прихваченных на макушке гребнем, которым Таня играла в кроватке, а потом он куда-то делся…

Она купила себе такой же (или очень похожий) на барахолке в Париже, куда ездила с мужем в конце девяностых, когда Леша только начал зарабатывать. Точно! Вот когда они были почти счастливы и даже не ссорились… Нет, ну ссорились, конечно, иногда, просто до конца еще не притерлись друг к другу, да и Лада тогда еще не родилась, они ее в Париже и зачали. Да, точно! Леша – романтик, это же он все организовал и гребень ей нашел.

Таня замерла. За окном забрезжил рассвет. В интернете она сидела по ночам – так было спокойнее, было в этом занятии что-то медитативное. Она переходила от ролика к ролику, погружалась в ветки комментариев, кому-то отвечала, с кем-то спорила, кого-то уличала во вранье, где-то удивлялась. Это был ее новый мир, она чувствовала себя в нем нужной, и он ее принял.

Вера бегала по даче «как электрический веник» – это смешное выражение ее мамы. Любовь Федоровна всегда и все успевала сама и требовала этого от других, в первую очередь от дочери. Она была высокоорганизованным человеком дисциплины, у нее все всегда было рассчитано до минуты и посчитано до копейки, составлен план на годы вперед, поэтому весь ее мир и вовлеченные в него люди-человеки двигались вперед с точностью кремлевских курантов.

– Вера! – звонила мама перед выходом с работы. – Я буду через полчаса. Ты все сделала, что я тебе утром написала?

– Да, мама, – отвечала Вера, а сама лихорадочно соображала, как успеть доделать мамин список на двух листах. Она, конечно же, задержалась в школе: там нужно было помочь оформить класс к празднику. Потом с девчонками заболтались, сидели на этаже у окна и обсуждали, кто куда поступать собирается, – ну как тут можно было уйти? А по дороге домой так мороженого захотелось, что они со Светкой на ее копейки, обнаруженные в кармане рюкзака, пошли на другой конец квартала в палатку с мороженым. И вот теперь: «Я буду через полчаса!» Катастрофа!

Сегодня, когда Вера уже сама была дважды мамой – тут она опередила свою мать и считала себя уже более опытной, – вспоминая свое детство, многое воспринимала по-другому, замечая, что с годами ее собственное отношение к матери меняется от обиды в подростковые и юношеские годы к частичному пониманию в период лет тридцати.

Теперь же, в свои сорок, Вера совсем по-другому смотрела на взаимоотношения с родителями и жалела их обоих, была благодарна за свое детство, ведь то, какой она выросла, как раз и зависело от того, как они ее воспитывали.

Поэтому она теперь с улыбкой вспоминала и пару соринок на полу в коридоре, – за которые мать могла и сапогом в спину запустить, нет, не больно, как правило, он летел мимо, но ощутимо бил по самолюбию, – и пыль на серванте в зале, за которую прилетала диванная подушка… Хотя тут же был и чай с конфетами, которые маме на работе подарили, а она Вере принесла:

– Вот, дочь, твои любимые, никому не отдала в отделе, сказала: это для моей Веры! Ну, полно тебе, что за нюни опять? Знаешь ведь, что сама виновата – к шести не успела убраться. А как ты жить будешь без дисциплины? Я же как лучше для тебя делаю. Думаешь, мне сложно самой пол подмести после работы?

Вера, размазывая сопли и утирая слезы, смотрела на маму и раздумывала, какой из ответов будет правильным, точнее, какого от нее ждет мама, за какой не начнутся опять крик и воспитательные беседы… К тому же так хотелось съесть конфетку и закрыться в своей комнате, предварительно помыв посуду после ужина.

– Нет, мамочка, тебе не сложно, но у тебя есть я, – с каждым годом своего взросления Вера все лучше изучала мать и понимала, какие ответы ее устраивают.

– Все верно. Для тебя же и стараюсь. Вырастешь и будешь так же своих детей воспитывать, помяни мое слово. Иди чайник ставь, сейчас руки вымою и поболтаем.

Любовь Федоровна, сменив тон и за пару секунд превратившись из злобной страшной тетки в добрую милую мамочку, устало присаживалась на пуфик в том самом коридоре, который Вера подметала три раза и где мама все-таки нашла пару песчинок, с трудом расстегивала молнию на впившихся в отечные ноги сапогах и просила Веру помочь стянуть.

Вера присаживалась на корточки, упиралась одной ногой в пуфик и двумя руками тащила на себя неподдающийся сапог, видела мамины икры, покрытые венами, раздутые то ли от болезни, то ли от усталости, и думала про себя: «Только бы у меня никогда не было таких ног…» И еще обещала себе никогда не бить и не кричать на своих детей, если они у нее когда-нибудь будут.

Родители Веры всю жизнь проработали, а отец и до сих пор работает на машиностроительном заводе. Там и познакомились по молодости. Мама – химик, долгие годы была заведующей одной из лабораторий, а отец – мастеровой, всегда руками работал. Веру они родили поздно, да еще такую «болявую», видимо, мамины химические опыты не прошли для ребенка бесследно, по мнению их местного педиатра Ольги Петровны, по совместительству – лучшей подруги Любови Федоровны.

– Ну что же ты хотела, Люба? Заморила ребенка в своей лаборатории, вот она теперь и «дохает», чуть что.

– Ты мне, Оля, дочь не порть! Что значит «дохает»? А кто из нынешних детей отличатся умом и сообразительностью? – съерничала Люба и сама же своей шутке усмехнулась. – Кто не «дохает» из них? Смотрю, ты что-то без работы не сидишь, с вызова на вызов как окаянная порхаешь.

– Так у них простуды, а тут почти астма! – оправдывалась Оля, зная бронебойный характер подруги.

– Я тебе дам, астма! Ты-то у нас на что? – она хватала сидящую на руках у врача Веру, шумно ставила ее солдатиком