Добро пожаловать в нигде - Адива Гефен

– И вообще, если хочешь знать, ее стряпня – тоже дерьмо. Этот отвратительный пудинг, который она подала…

– Что ты сказала?

– Что мне не…

– Да ты ей и в подметки не годишься!

– А по мне, так она…

– Думай прежде, чем говорить… – угрожающе произнес он, приближаясь ко мне.

– А я тебя не боюсь, Шукшук, – ответила я, отчасти даже намеренно. – Что ты мне сделаешь?

Шука вышел из комнаты, а я принялась размышлять, не приготовить ли вместо курицы салат или сэндвич, чтобы накормить его. И тут он вернулся.

Не успела я ничего сообразить, и вдруг – трах! И я оказалась на полу.

Поднявшись и глянув на Шуку, я испугалась не на шутку. Глаза его пылали, по лицу пробегали мрачные тени. Бросив нож, я схватила полотенце и закрылась в туалете. Мне надо было успокоиться, вытереть кровь и охладить пылающее лицо.

Ну что я за дура, думала я. Зачем было называть еду, которую готовила его мать, дерьмом?

Именно так я тогда и думала.

Как было написано в «Руководстве для молодых пар»: «Проверьте, какое из ваших действий вызвало его гнев». Все ясно. Во всем виновата именно я. Зачем мне вообще надо было что-то говорить? Почему, черт побери, я не промолчала?

И мать моя, пока была жива, учила меня тому же. «Проверь, что ты сделала не так? Из-за чего он поднял на тебя руку?»

Искаженная логика, порожденная столетиями угнетения.

Прошло полчаса, сорок минут, час. Боль стала утихать, кровь остановилась, но лицо продолжало пылать, а сердце – бешено колотиться от страха. Что произошло? Как такое могло случиться? Как мне не пришло в голову, что это возможно?

– Рути-Тути? – раздался осторожный стук в дверь.

Нет. Не сейчас. Я еще не готова снова увидеть его.

– Рутуш, любимая, как ты там? – послышалось за дверью.

Что за идиотский вопрос?

– Что случилось, дорогая?

Еще один идиотский вопрос. Я полностью раздавлена. За всю жизнь меня никто и пальцем не тронул. Ну, может, отец встряхнул разок и отправил в мою комнату. Это все.

– Выйди, любимая моя, – снова этот сладкий голос…

Что он сказал? Пытается выманить меня отсюда. А потом что? Ударит или погладит? С каким Шукой мне придется встретиться?

– Прости меня…

Не отвечай, молчи.

– Какое же я чудовище! Что я натворил!

Продолжай молчать.

– Ты ведь знаешь, как я люблю тебя… Я не могу без тебя…

– А почему же тогда ты сделал мне больно?

– Пожалуйста, Рути, давай помиримся. Выходи. Ну не будешь же ты сидеть там весь день.

В ответ я лишь молча пожала плечами.

– Рутуш, цветочек мой, радость души моей! Умоляю, дай мне приласкать тебя. Прости меня…

Из зеркала на меня смотрела женщина, вовсе не похожая на цветочек, скорее, напоминающая засохший куст, вряд ли способный порадовать хоть чью-нибудь душу. Побитая собака. А из-за двери продолжали нестись слова извинения.

– Ты ведь знаешь, как я люблю тебя. Ты для меня – всё. Мне ужасно стыдно, что я не смог сдержаться. Это просто ужасно… Твои слова вынудили меня совершить это…

Слова, значит, мои. А тумаки его.

Я все еще была не готова открыть дверь.

– Любимая моя…

Любимая, разлетевшаяся на тысячу мелких осколков.

– Выйди, Рутуш, умоляю. Дай мне обнять тебя.

Прислушайся к нему, прозвучал внутри сердитый голос матери. Ведь он любит тебя. Протяни ему руку. Даже в Торе[8] написано, что человека нельзя судить за содеянное в гневе. Успокойся. Не разрушай жизнь из-за одного удара. Даже из-за трех. Если бы ты сдержалась и не произнесла те ужасные слова, ничего бы не произошло.

Мой отец часто повторял китайскую поговорку: «Открывай глаза быстро, а рот – медленно».

А я поступила ровно наоборот, сказала я себе.

И открыла дверь.

Шука сидел на полу, прислонясь к стене и обхватив голову руками. Услышав скрип открываемой двери, он вскочил, прижал меня к себе и принялся целовать, ласкать и произносить слова извинения. Осторожно, терпеливо, нежно и с такой любовью, что я расслабилась, приняла и простила…

– Любимая… – прошептал он, прижавшись губами к моей щеке, на которой все еще горел след от пощечины. – Мне хотелось умереть… Ты, наверное, будешь теперь ненавидеть меня… Я недостоин быть рядом с тобой.

Он повел меня в нашу спальню, где мирно горели свечи, усадил на кровать и принялся терпеливо массировать мне ноги.

И вдруг мне стало хорошо. Приятно. Свернувшись клубочком, я прижалась к нему.

– Любимая… – провел Шука ладонью по моей спине и улыбнулся. – Как ты думаешь, а не пошалить ли нам?

И я согласилась.

Позабыв о боли, о его гневе и моем унижении, я купилась на его ласки. Будто ничего и не было.

Умелые руки Шуки принялись ласкать меня. Уж в этом-то он был мастер. Особенно когда сгорал от вожделения.

Мы занимались любовью мягко, терпеливо и преданно, дразня друг друга, как никогда раньше, и я вновь вознеслась на вершину блаженства, наслаждаясь каждым мгновением.

После, когда моя голова покоилась на его животе, а его рука гладила мои волосы, я решилась спросить, что так взорвало его. Внезапно погрустнев, Шука ответил, что и сам не понимает, откуда взялся этот гнев, что такого никогда с ним не случалось, что рука его действовала как бы сама собой и что ему так стыдно, что он даже не может говорить о случившемся.

Он пообещал, что больше этого не повторится.

И я, как последняя дурочка, тоже пообещала забыть об «инциденте», как он предпочитал это называть, и никому ничего не рассказывать.

Конечно, пообещала. Ведь не ломать же себе жизнь из-за какой-то ошибки. Побузили, и хватит.

В течение нескольких месяцев все шло замечательно. Он баловал меня, ухаживал за мной, пока я не поверила, что, возможно, эта пощечина даже сблизила нас.

Ведь не зря же все говорили, что мне повезло.

Если бы я его не разозлила, ничего бы и не было. А синие полосы, покрывающие щеку, исчезнут вместе с воспоминаниями. Нельзя же все время надеяться только на хорошее. Это развращает.

Господи! Я действительно верила во всю эту чепуху.

* * *

Вслед за первым последовали другие дни гнева и ночи прощения. Я стала подозревать, что родители Шуки догадываются о том, что происходит. Более того, я была уверена, что его отец, доктор Авишай-старший, не просто догадывается, а знает. Я поняла это по выражению его лица. Знает и молчит. Предпочитает устраниться.

Так это ваши тумаки, доктор Авишай, сделали вашего сыночка насильником? Или забота и наставления мамочки?

Я молчала, продолжая