Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

не ожидала. Замолчала, боясь взглянуть священнику в глаза, — не оттолкнет ли за малодушие, не изругает за непослушание, не тюкнет ли и ее крестом, как тех, кто хочет приложиться накрашенными губами… Но его сумрачное лицо осветилось мягкой улыбкой. Погладил Анну по склоненной голове:

— Сколько скорбей, сколько боли вокруг. Всем этим мир как бы воюет против человека, и, если человек не имеет веры Христовой, мир сокрушает, побеждает его. У меня нет лекарства от всех скорбей, я не могу его дать, как пилюлю доктор. Скорбь людская тяжела, но есть Божье Слово, оно есть утешение…

Вздохнул и, словно утомившись, прикрыл глаза слабой, почти детской рукой:

— Поверь, дитя, я знаю, как тяжело быть молодой и одинокой…

И это его душевное участие, а особенно последние слова невероятным образом добавили сердцу Анны чувство покоя, хотя ничуть не подсказали, как ей быть с выплатой за квартиру, из которой ни в коем случае нельзя съезжать, чтобы окончательно не подорвать здоровье матери. И весь путь от дома священника до ночного клуба, в который безнадежно опоздала, Анна старалась не растерять этого чувства.

Когда Анна вошла в зал, на сцене Арлекино пел песню русских беженцев о розовом море, над которым вставала Луна. К ней тотчас подошел хозяин клуба, еще более, чем прежде, напомнивший девушке тюленя. Глядя, словно выбирал завалявшуюся вещь в лавке старьевщика, он резко и пренебрежительно предупредил, для большей убедительности энергично выставив перед лицом Анны указательный палец:

— Если ты еще раз опоздаешь, то вышвырну тебя. Ты поняла?

Анна согласно кивнула и, не переодеваясь, поспешила занять место за столиком рядом с Екатериной, сидевшей в ожидании клиента. Но поговорить не удалось: Екатерину выбрал толстый господин в белом костюме и с усами, словно нарисованными над губой тонкой, острой полосочкой. Понимая, что без положенного грима и вечернего платья она не может рассчитывать на успех у клиентов, Анна сидела в ожидании хотя бы одного билетика, который спасет ее от гнева хозяина и позволит на короткое время отлучиться в гримерную. À получила целых четыре, сложенных веером и небрежно брошенных перед нею на стол, от человека, пристально глядевшего на нее из дальнего конца зала и всякий раз ей улыбавшегося, когда она поворачивала в его сторону лицо.

— Вы меня не узнали? Нет? О! Разве это возможно? Так обидно! А я так ждал этой встречи…

Замечательный французский дорогой костюм.

— Отчего же, я вас помню. Вы француз, который не был бы французом, если бы не танцевал со мной под французскую песню.

— О-о! — слишком громко и слишком восторженно закричал француз. Так громко, что танцующие рядом пары начали оглядываться. Заметив это, француз немного сбавил тон:

— А я помню все… И ваши печальные детские губы, и ваши глаза…

Говоря все это, он не переставал улыбаться и внимательно вглядываться в лицо Анны, стараясь поймать ее взгляд.

— Он вас обидел? Хотите, я вызову его на дуэль?

Веселый и беззаботный француз показывал Анне кивком головы на хозяина.

— Что вы, этого никак нельзя допустить, — неожиданно радостно для самой себя ответила ему Анна. — Я не переживу вашей гибели, ведь наш хозяин отличный стрелок…

— Тогда давайте танцевать, а Лео Дюпонт к вашим услугам всегда будет, даже после того, когда его прибьет ваш хозяин…

Это было необъяснимо, но после таких слов Анне показалось, что она знала этого француза всю жизнь.

И ждала его.

Только его.

* * *

В этот вечер Лео никому не позволил танцевать с ней, оплатив все танцы. Она была ласкова с ним, тиха, но смотрела на него весело, даже задорно.

Была глухая ночь, когда закрывался клуб. Ряды глянцевых автомобилей на тротуаре перед клубом заметно поредели. Но на остановке трамвая еще было немало людей, подвыпивших и праздных. Несмотря на поздний час, где-то неподалеку пела китайская флейта, и звук ее был жалобен и тягуч. Лео ни на минуту не замолкал и не отставал от Анны. Она была ему благодарна за этот вечер, за то, что он спас ее от гнева хозяина, потратив на билетики большую сумму и выкупив несколько бутылок сидра по цене шампанского… Но по-прежнему до конца не понимала его настойчивости и тяготилась этим.

— Посмотрите на небо, — развлекал ее француз. — Луна стоит на небе так высоко, как вы, русские, возносите в своих домах икону. Но ей холодно. Она прекрасна, но ей холодно. Как и вам, Анна. — И, видя ее смятение, чувствуя, что она не может понять, к чему эти его слова, добавил: — Одному холодно, а вдвоем гораздо теплее. Я хочу, чтобы вы всегда были рядом со мной…

Его слова совершенно сбили Анну с толку. Второй раз подряд и без всякого перерыва с ней происходят почти немыслимые вещи — незнакомые мужчины зовут в жены, едва увидев ее. Она смогла только произнести, что совершенно его не знает и что он, Лео, имя которого она только сегодня услышала, не знает ее. Тут она вспомнила, что уже говорила эти самые слова Джону. И почувствовала себя уставшей от этой игры судьбы, повторяющей эту историю.

— А мне нет нужды вас знать более, чем я вас знаю, чтобы быть уверенным в том, что я вас люблю. Да, меня можно упрекнуть в легкомыслии, но ведь я француз, а француз без легкомыслия — это уже не француз, а… — брезгливо поморщился, — сухой англичанин. Но мое чувство к вам не может быть легкомыслием… Мое чувство к вам — это восторг…

— Это сначала восторг, а потом все становится сложно, беспокойно… — совершенно растерялась и даже нахмурилась Анна, чувствуя себя, словно в дурном сне, где все неправда, все понарошку.

— В моей жизни нет места сложностям, и я вам не дам беспокоиться ни о чем, только скажите «да», — француз встал перед Анной на одно колено у всех на виду, не заботясь ни об устремленных на них взглядах, ни о раздавшихся пьяных возгласах одобрения и аплодисментах, ни о том, испачкает ли он свои дорогие брюки о грязный тротуар.

И Анна, глядя на коленопреклоненного француза, холодно подумала, что если это действительно так, то придет конец ее волнениям по поводу оплаты квартиры на улице Жоффр…

Неожиданно из-за поворота с визгом выскочил трамвай. Этот так вовремя появившийся и высекающий колесами искры трамвай для Анны был как спасение. Ее ошеломили и собственная расчетливость, и театральность происходящего. Она тяготилась французом, желая поскорее остаться одной. Анна вскочила на подножку трамвая, отъезжая, взмахнула Лео, как в театре на