Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Что это было? Обман? Сон, мираж?

Или это ей долгожданная плата за украденное у ее семьи счастье?

На чужом черном небе таяли звезды, когда трамвай со звоном примчал ее к прямой, как стрела, авеню Жоффр, освещенной электрическими фонарями и разукрашенной яркими витринами, и, высадив, помчал дальше. Здесь все благополучно, и незачем отцу ее встречать. На этой улице у них премиленькая сухая квартирка, плата за которую лишила ее сна. Но, может быть, теперь ей не будет больно жить, и она сможет обрести покой…

Сердце ее стучало ровно и деловито. Анне показалось, что что-то солнечное, чистое и счастливое ждало ее впереди. Засыпая, подумала, что в этом — чистом и счастливом — она непременно разберется завтра.

Свадьба

— Да, смейтесь, смейтесь… А я решил, что мне пора песенки петь… Какие? А вот какие: нужда пляшет, нужда скачет… Нужда песенку поет… Работы нет, и никто не желает твоему старому отцу ее дать…

Отец стал напоминать Анне ее деда. Она порой опускала глаза, столь разительно было это сходство. Словно вместо отца перед нею вставал дед, каким был в далеком зимнем лиловеющем вечере — встречающий их во дворе дома, мягко заваленного сугробами снега. В ее воспоминаниях простодушное лицо деда со светлой бородой всегда виделось в окружении высоких сугробов и желтых одуванчиков фонарей по обе стороны улицы. Анна любила это воспоминание и помнила, что испытывала пугливую радость, волшебный страх, когда дед крепко и сильно подбрасывал ее вверх, приговаривая что-то радостное, счастливое…

Его, ее любимого деда, они спешно похоронили на одном из полустанков разграбленной гражданской войной России. Названия того полустанка никто из них толком не разузнал, не запомнил. Да она и не хотела помнить об этом, как и обо всем другом, что они пережили. Анна не хотела, чтобы ее мучили картины прошлого. Но постаревший облик отца остро напоминал ей об этом.

— И действительно… — мать, разливая чай в разномастные пиалы, снисходительно улыбалась отцу. — Не кажется ли тебе, мой друг, что эти твои страдания, когда мы живы и здоровы и находимся в полной безопасности, когда дочь сняла нам приличную квартиру, немножко смешными? Нам, добежавшим сюда, теперь угрожает не смерть, а только две психологические муки — когда кому-то из нас грозит тяжкая болезнь или смертельная опасность… А нищета, нужда — это уже не столь важно…

— Разве я могу с тобой спорить? — отец, низко пригнувшись к столу, отхлебнул горячего чаю. — Но все-таки неважной нищета может быть, если есть своя крыша над головой и кусок хлеба. А в нашем положении мы о куске хлеба только и говорим, им заняты, а не тем, чтобы добиваться визы в консульстве Франции. На что совершенно нет средств… А еще мука в том, что чем ближе к Рождеству, тем тоскливее на душе… Время идет, скоро старость, а ты не видишь никакой возможности вернуться на Родину… Отчего всякий международный сброд, который помогал развалить, разграбить мою страну, живет на моей Родине, а я — русский человек должен заканчивать свои дни с народом, с которым не имею и не найду, как ни буду стараться, ничего общего? Разве это не абсурд? Разве это не нелепо?

За окном было безлюдно и тихо. Анне, занятой своими мыслями, казалось, что притих и весь мир. И она не желала нарушать эту тишину, вступая в разговор.

— И до чего мы дожили, — продолжал отец, с наслаждением намазывая тонкий слой масла на кусок хлеба, — вчерашние герои войны собираются у благотворительных кухонь и стоят в очереди с мисочками, а лично я могу рассчитывать только на работу на бойне — кишки таскать…

Отец не нуждался в ответах на свои вопросы, и никто их не мог ему дать. Но это не мешало ему повторять их всякое утро. Наконец, заговорили о погоде, о климате, совершенно нездоровом, просто губительном для русского человека. В этом они были единогласны, и каждый находил нужные слова, ответы и аргументы.

На улице поднимался ветер, предвестник сезона ливней, и в стекло окна жалобно застучали резные листья тропической пальмы. Анна не знала, как скоротать время до работы. Такое с ней было впервые. Она не думала ни о Лео, ни о сказанных им словах, но наполнилась какой-то тягучей пустотой, которая поможет ей встретить любое известие, что принесет ей день, без надрыва и смущенья. И когда мать, вооружившись корзинкой, собралась на базар, Анна стремительно вызвалась идти с ней вместо отца.

С непривычки от густых запахов сырого мяса, рыбы и еще чего-то непонятного, но чрезвычайно неприятного, в сторону которого Анна и взглянуть боялась, у нее закружилась голова. А еще слякоть на полу, невообразимый шум от выкриков продавцов и общего гула людской массы, окровавленные свиные ноги, утки в клетках, связки капусты на бамбуковых коромыслах, звон колокольчика торговца, развозившего на тележке целую кухню — плиту на угольях, плошки и чайники, — все вокруг: это уныние, грязь и хаос. И всюду вездесущая рыбья вонь…

Мать, оберегая Анну, стремилась провести ее между рядами побыстрей. И все же они шли медленно, стараясь не поскользнуться на мокром полу. Мать уже ориентировалась в этом человеческом муравейнике — с какого хода войти, чтобы легче выбраться, где обманывают, где дешевле, где хорошие овощи. При виде матери один торговец резко и смачно плюнул ей под ноги, своим видом и энергичным кивком головы давая понять, как он к ней относится.

— Ничего, дорогая, — мать обернулась к Анне, — я не дала как-то одному господину купить у него рыбы, в которую он для веса подсыпает песок, оттого что он жулик, с тех пор он меня так встречает…

Наконец, они выбрали рыбу. Мать, явно подражая кому-то, скорее всего тому, кто когда-то впервые провел ее по этому муравейнику, долго перекладывала рыбу с места на место, недовольно морщась, внимательно разглядывая жабры, и продавец, в конце концов, немного сбавил цену.

* * *

Отец встретил их на половине пути, подхватил корзину с рыбой:

— Вышел вас встретить, вижу — господин, из наших, ищет кого-то. Говорю ему, если вы в контору по найму комнат, то вам направо, потом в переулочек… Он поблагодарил и спрашивает: играю ли я в маджан[5]? И говорит, чтобы я непременно этому учился. Но я не о том… В Шанхае беженцев со всего