Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

руки, и Анна поймала себя на том, что улыбается. Улыбается просто так, в темноту. Улыбается, не боится всякую секунду, не тревожится в ожидании, что может вот-вот что-то случиться. Идет, улыбается, держа за руку мужа, и надеется, что не будет больше горевать, что за зимней стужей обязательно придет весна.

Только дождись…

Японцы

На бульварах стоял невообразимый шум и треск хлопушек, означающие, что пришло время, когда в мире наступает ночь, в которой обязательно появится мифическое чудовище Ниан. Анна, узнав, что Ниан означает «Новый год», была этим немного обескуражена. Ведь с Новым годом люди связывают надежды на лучшее, несмотря на то что он только дает обещания, которые и не стремится сдержать, и все равно все ожидают, что Новый год принесет счастье. С Новым годом, с новым счастьем… Так говорили в России. А здесь Новый год — это чудовище, которое ненавидит людей и несет им только одну беду. Что же такое праздновать?

Но китайцы умны, они разузнали, что злой Ниан боится трех вещей — шума, красного цвета и огня. Поэтому без шума, треска и выстрелов китайцам нельзя встречать Новый год. Он невозможен без какофонии звуков, без зажженных петард и развешенных красных фонариков, без драконов, поднятых высоко над толпой, важно качающих бумажными головами с усами, рогами и красными вывороченными языками в зубастой пасти. А чтобы все плохое забилось в щели и вместо боли и горя пришло счастье, в ночное небо пускают яркие фейерверки разных цветов и на всех углах бьют игрушечные пушки.

Все небо залито цветным огнем, все пространство улицы наполнено людьми в масках зверей, юношей, переодетых девушками, и девушек, переодетых в юношей, детей, изображавших стариков, старух с набеленными до сметанной белизны лицами, и юркими актерами на высоких ходулях в страшных колдовских масках, отпугивающих злых духов.

Нарядно одетые молодые китайцы несли дракона на длинных бамбуковых шестах, старательно оживляя его, попеременно то поднимая, то опуская шесты, чтобы тулово дракона двигалось, как двигаются змеи. Развешанные по всей улице красные фонари своим светом преображали все в яркий театральный спектакль. Анна впервые так близко наблюдала чужой праздник, случайно оказавшись в самой его гуще. Быстро утомившись, спешно выбралась из толпы, чтобы убежать от шума, гама и пляса людей в устрашающих масках к океану. Послушать шум прибоя, попечалиться о чем-то, что глубоко спрятано в душе, что, оказывается, затаилось там навечно.

На пристани было тихо. Старик-китаец в черной шапочке и с длинной белой бородой ласково улыбался ей, приглашая заглянуть в его волшебный фонарь. Ради праздника он одаривал всех желающих бесплатным просмотром спрятанной внутри сказки. Анна прильнула к круглому окошечку, за которым ей открылся тихий сказочный мир с летящей над морем птицей с длинными и широкими, как рукава китайского халата, крыльями, с бегущей по волнам джонкой, в которой под прямым парусом сидел молодой рыбак и улыбался. Высоко прыгал воин с бамбуковой палкой наперевес, и тонкая, вся в струящихся лентах танцовщица ласковым движением руки манила кого-то, звала за собой…

Последнее время какая-то тягучая, тихая печаль стала настигать ее, накрывая всю с ног до головы, словно одеялом. В такое время Анна сидела где-нибудь в углу хмурым зверьком. Отец, заметив это, однажды ворчливо, боясь за нее и остерегая одновременно от разлада в семье, заметил:

— От нравственного жиру люди тоже бесятся… Ребенка следовало бы завести, а не осложнять дело, и без того чрезмерно тяжелое, пустой психологической драмой… Не всем такая удача улыбнулась, многие только за то, что живы остались, Господа благодарят. А ты и в неге, и в шелках… Грех унывать.

Он был не совсем прав. Анна ценила благополучие, давшее ей так много. Тревожная тоска не была столь беспричинной. Ею стала сама жизнь, осложнившаяся с тех пор, как в Китай вторглись японцы. Валюта падала, цены поднимались до небес. Лео как-то заметил, что все подорожало, кроме жизни человеческой. И это его точное замечание прозвучало для Анны предвестником новых лишений. Теперь ее француз подолгу не возвращался из поездок, стремясь что-то уладить, что-то сохранить в своем раскинувшемся на несколько стран бизнесе. Да и сам Шанхай притих, был не столь криклив и заносчив, словно ждал осады. И Анна, каждый день живя в ожидании беды, стала кричать по ночам.

В первый раз это случилось, когда ей приснился тот провожатый, в сапогах с хлопающими голенищами. Его сиплое дыхание. Такое громкое, такое явственное… Она почувствовала его прямо за спиной… И закричала. А потом, словно в калейдоскопе сменяя друг друга, пошли сны — цветные, страшные… Почти осязаемые. Тот мальчик-гимназист, что смотрел на нее когда-то полными счастья глазами, когда декламировал стихи, и последняя с ним встреча в голодном Петрограде — с бледным, испуганным. Его худенькая шейка, торчащая из ставшего свободным воротника гимназической куртки. И как они прощались, зная, что никогда-никогда больше не увидятся.

Его глаза…

В них было столько страха и мольбы…

Разве она может забыть такое?

Проснулась, разбуженная его голосом — звонким, полным счастья, декламирующим:

— И смолой и земляникой пахнет темный бор…

Память Анны словно подводила итог тем ужасам, что творили русские, с остервенением уничтожая русских. Во сне, словно на экране в кинотеатре «Гранд», пред ней стали оживать люди, вспоминаться их рассказы о тяготах войны, гонениях, но больше то, что видела сама.

Кровь, кровь…

Будет ли она измерена?

Или нет на свете меры такой?

Она стала избегать светских приемов, этих коктейль-парти, не находя в себе сил поддерживать там легкомысленные разговоры дам о платьях и прическах, о том, как трудно до невозможности приобрести вышколенную прислугу, о потерянной выгоде или о том, как хорошо составлен букет для новой хрустальной вазы. Если бы поговорить с Екатериной, но что-то случилось с ней, она ушла из клуба и затерялась в тесных кривых улочках Шанхая бесследно. Анна искала ее, но безуспешно.

Лео, несмотря на свои хлопоты, заметил перемену в настроении Анны. Перед своим очередным отъездом по делам он привез ей пекинских груш — маленьких, желтых, круглых, как мячики для гольфа, которые высоко ценились за их аромат, нежность и сладость.

— Посмотри на них, — сказал Лео, разрезая грушу, — их продают тогда, когда они готовы лопнуть от сока, чуть тронь… Их сок похож на слезы… Пусть они плачут, только не ты… Когда я впервые тебя увидел, ты была в платье, закрытом на груди, но с большим вырезом на спине. И когда я увидел твои нежные худые