Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

она проснулась от непривычных звуков и бормотания. Вскочила, предчувствуя недоброе, вбежала в его комнату. Отец стоял на шатком табурете, держа в руках кусок тонкой веревки. Увидев на пороге комнаты Анну, смиренно, словно провинившийся ребенок, произнес:

— Хотел… Но ужас обуял. Но не от смерти, нет… А от преисподней… Вспомнил вдруг, знаешь, ярко так, вспомнил… Духовой оркестр в парке… Музыканты в красных ливреях… Просто так играют, для радости… Да… И это я помню. Мог забыть, но помню…

Медленно, по-стариковски неуклюже спустился с табурета и, повернувшись к Анне, вдруг крикнул обреченно-злобно:

— Сделайте любезность, сударыня, не устраивайте показную трагедию из глупостей старого отца… — и заплакал, жалко подергивая плечами.

Материнским осторожным движением отерла слезы, ласково посмотрела в его впалые сиротливые глаза под побелелой челкой волос…

* * *

Теперь Анна бралась за любую работу — вытирала пыль, мыла полы и окна, по китайскому обычаю выплескивая за порог грязную воду. Немного подзаработала у Данилы Петровича, вновь обедневшего, потерявшего капитал на очередной сделке, но денег хватило только на скудную еду. Она уже не удивлялась тому, что в опустелом городе все улицы переполнены нищими. Шанхаю никогда не быть прежним. На перевернутых ящиках и прямо на земле, куда ни посмотришь, повсюду сидят попрошайки с протянутыми руками. На тротуарах не легкие стулья вокруг столиков с обязательной трогательной вазочкой цветов, манившие к себе веселую нарядную публику, а грубой работы низкие столы для приготовления лапши, с большими, на углях, казанами, плотно прикрытыми тяжелыми деревянными крышками, возле них озабоченные люди.

…Она шла по северо-западной части международной территории, туда, где селились все без средств к существованию. Официально этот район и до прихода японцев предназначался для беженцев без гражданства и в просторечии назывался шанхайским гетто. И если кто-либо признавался, что живет в квартале Хонку, всем без слов становилось понятно, что у этого человека нет денег.

Нет денег! Если бы только это.

Теперь она должна жить именно здесь. Японцы издали распоряжение — всем европейским беженцам селиться в Хонку. Они взяли на себя управление международной частью Шанхая, не позволяя себе жестокостей, если не принимать в расчет заключение в лагеря британских, американских и голландских подданных. По слухам, кормили их там скудно, но и это считали за счастье. Все боялись японцев из-за их политики «санко сакусен», что означало «три все». Она гласила — «Убивай всех, грабь все, жги все». Так они поступали с китайцами везде, и никто не мог дать гарантии, что они не станут вести себя так же в Шанхае. Натура японцев, воспитанных в традиции «долг весомее, чем гора, а смерть легче, чем перо», была всем вполне понятна. Как только будет отдан приказ жечь и грабить, в ту же минуту они начнут жечь и грабить.

Она не встречала теперь тех, кто хотел бы оставаться в Шанхае. Никто сентиментальной привязанности к нему не испытывал. Всякий был бы рад вырваться из охваченного гражданской войной Китая — хоть куда, но только подальше отсюда. Хоть в Австралию, хоть в Латинскую Америку, хоть в Канаду.

Но как?

Оставалась еще Россия. В нее русских приглашали, но те, кто не хотел жить без Бога и не верил, что не попадет прямо с поезда в лагеря, не соглашались. Да и в России началась война…

Отец, услышав эту новость, обронил обреченно:

— Родина исчезает…

Сильный порыв ветра сдернул с головы Анны шляпку и погнал, покатил ее впереди, словно забавляясь. Шляпка была мамина, и Анне больно было смотреть, как ветер швыряет ее из стороны в сторону, бросает под ноги чужим людям, вываливает в грязи.

Один из прохожих, в длинном поношенном светлом пальто, одной рукой придерживая свою шляпу, погнался за ней, нагнулся, чтобы поднять. Протягивая Анне шляпку, в ответ на ее слова благодарности лишь чуть коснулся края своей. Коснулся небрежно, до невежливости, не удосужившись даже приподнять ее, как это требовалось по правилам этикета. Она ничуть не удивилась. Теперь все ходят по улицам, опустив глаза в землю, смотрят только себе под ноги. Это стало нормой. Скорее, удивительно то, что кто-то еще заметил Анну с ее шляпкой.

Прохожий, отдав ей шляпку, отойдя немного, вдруг оглянулся и пристально поглядел на нее, словно припоминая. И Анна тоже вспомнила — офицер, бывший принц с сединой на висках, что говорил о погибели Белого движения, танцуя с ней в клубе «Небесная радость». Она увидела откровенное удивление в его глазах и, вдруг кстати вспомнив, произнесла:

— Ничего. Мы выстоим…

Но, тем не менее, смутилась под его взглядом. Дала себе отчет, как сильна разница между той, пусть танцующей в не самом благородном обществе Анной, и теперешней, стоявшей перед ним в поношенной одежде матери. Она давно уже не смотрелась в зеркало, но понимала, что из красавицы, которую знал Лео, превратилась в изможденную трудностями женщину, ищущую, где бы ей понадежней спрятаться.

— Конечно, — не сводя с нее глаз, мрачно согласился мужчина. — Тем более, что делать нам с вами больше нечего.

Немного помедлил и спросил, не меняя выражения лица:

— Ищете квартиру?

Анна все еще не могла справиться со смущением и молча кивнула. Но тут же спохватилась объяснять:

— В этом месяце мне удалось отложить чуть больше, надеюсь отыскать что-нибудь для нас с отцом…

— Могу с уверенностью сказать, что напрасно стараетесь. Не отыщите, — резко и безапелляционно жестко перебил ее неожиданный знакомый. — Но вы можете перебраться ко мне. У меня недурная комната и кухня. На кухне есть хибач[9], это удобно, особенно сейчас, в плохую погоду. Я же уступлю вам комнату…

— Это очень мило с вашей стороны, но, простите, это невозможно… Я не могу принять от вас такую жертву… — Анна была в замешательстве от неожиданного предложения и очень старательно подбирала слова, стараясь собраться с разбежавшимися мыслями.

— Да ну вас… — перебил ее офицер, еще более помрачнев и взглядом выразив Анне некое подобие презрения и разочарования. — Я понимаю, что общение со мной вам нравится не больше, чем прокисшее молоко, но сейчас не время вести светские беседы. Сами сказали — выстоять надо. Так выстаивайте, как положено. У меня мало времени…

И согнув руку в локте, подал ее Анне, своим жестом подводя итог разговору и отвергая всяческие сомнения в правильности такого поступка.

* * *

Квартира, которую снимал Анатолий, была типичной квартирой бедного района — бамбуковые занавески, отделявшие комнату, служившую одновременно и спальней, и гостиной, и столовой, от той, что называлась кухней, на середине которой стояла