Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Такое откровенное поведение ростовщика напугало Анну. Она тоже остановилась на пороге, не зная, идти ли ей вглубь лавки или уходить восвояси. Но ростовщик, увидев Анну, тотчас одолел свой страх и растянул в улыбке губы:

— Да, мадам. Все обстоит именно так, как вы подумали… Какую выбираешь профессию, такие и страхи тебя преследуют. Моя мать когда-то часто говаривала, что у каждого негодяя и страхи соответствующие… Ну-с, с чем пожаловали?

Его слова в другое время сбили бы Анну с толку: человек, так безжалостно дававший самому себе характеристику, пожалуй, редкость. Но сейчас ей было не до подробностей жизни ростовщика, она молча протянула ему золотой браслет. Свою последнюю драгоценную вещь. Подарок Лео.

Ростовщик, хищно раздув ноздри, отсчитал Анне ничтожно мало.

— Ну как вы можете? — возмущенно, но и испуганно спросила она. — Вы же благородный человек…

— Был благородный, да теперь — чучел огородный. Теперь совести нет-с… Не имею-c… Роскоши себе такой позволить не могу…

И шутовски поклонился, указывая Анне на дверь.

* * *

…Мать хоронили в пригороде, в бедной его части, где жили китайцы, и поэтому полностью разрушенном артиллерией японцев. Все вокруг было серым от серого кирпича, из которого были построены дома, а теперь разбросанного взрывами повсеместно. Редко-редко попадались уцелевшие кварталы, такие же серые, но еще более мрачные, чем развалины, которые оживляла пробивавшаяся повсюду трава с яркими полевыми цветами.

Анна стояла на краю могилы, боясь заглянуть вглубь и в то же время осторожно наблюдая за отцом, беспокоясь, что он вот-вот свалится в обморок. Глядела на лицо матери с заострившимися чертами, словно помолодевшее и просветлевшее, удивляясь и радуясь тому, каким стало оно красивым и спокойным. Под молитву молодого священника, совершившего чин погребения, подошла к гробу, приложилась долгим поцелуем к легким рукам, держащим крестик, к холодному безучастному лицу. И выпрямилась быстро, легко, удивленно оглядываясь по сторонам, не понимая, откуда, как это возможно, чтобы к ней вдруг разом пришло необыкновенное облегчение.

— Папа, мне стало легче… Боль отпустила… Мамочка утешила… — сбивчиво заговорила, зовя отца поскорее поцеловать усопшую. Тот медлил, словно во сне волоча ноги, подошел к гробу и упал на него. Молча — без крика и слез. Потом его оттаскивали, успокаивали, поили водой. Особенно терпелив был с ним Данила Петрович, легко удерживающий его одной рукой, не давая отцу сорваться с края могилы.

Прах к праху…

* * *

Как добирались обратно, по какой дороге и как долго, не помнила. Потеряла и время, и связь с событиями. Очнулась, когда нужно было выходить у ресторана, в котором Данила Петрович оплатил поминальный обед для немногих знакомых, кто провожал вместе с ними усопшую. Знакомы были все только поверхностно, вскользь. Но все они были голодны, и все понимали, что быть засыпанным чужой землей гораздо тяжелее, чем лежать под родной. И не имели роскоши смущаться, радуясь унизительной удаче поесть на дармовщинку.

Данила Петрович с отцом и Анной был внимателен и ласково-тверд, отвергая все их попытки оплатить поминки, уклончиво отвечая, что незнакомые люди не все чужие и что деньгами он все мерил прежде, и что теперь они должны ему позволить не мешать отвыкать…

Люди ели, тихонько разговаривая между собой о тяжелой жизни, но не забывали обращаться к ним со словами утешения. Сама Анна, умом понимая, что отцу еще тяжелее, чем ей, не могла подобрать для него и пары слов. Все было как в тех страшных ее ночных кошмарах. Только от этого, закричав от испуга, ей уже не проснуться.

Отец сидел, время от времени оглядывая зал, почти пустой из-за не самого бойкого для ресторана времени, переводил взгляд на сидевших за столом, пытаясь им улыбнуться, потом спохватывался и вновь предлагал деньги Данилу Петровичу. Но все же собрался, поблагодарил всех, кто пришел проститься с его Софочкой и вместе с ним предал ее земле с великой надеждой на новую жизнь… Но не договорил. Поздние, но такие необходимые слезы ему помешали…

Вернувшись с поминок в опустелую квартиру, Анна, словно малого ребенка, уложила отца в постель, повторявшего бесконечно-жалобно, что теперь его Софочка спит в тихой келье гробовой и никому не под силу ее обидеть. А сама каменным изваянием застыла у окна не в надежде увидеть Лео, а оттого, что теперь вообще не знала, как ей дальше жить.

Все также авто шелестели шинами по асфальту и в свете фар весело поблескивали лакированными боками. Юркие рикши умудрялись проскакивать между ними, не нарушая их хода. Все так же красивая белая женщина усаживалась в коляску, бережно расправляя длинный подол бархатного платья. Но Анна точно знала, что это все, что там, за окном и дальше, далеко-далеко, покуда хватает глаз, — все это ничего не значит. Все, все, и она тоже, лишь мираж. И жизнь человеческая ничто. А смерть — она есть. Она не мираж. И нет ничего более верного, чем то, что все однажды умрут, и от этого нельзя ни защититься, ни скрыться…

И она снова одна во всем мире, в котором только зло и хаос.

Проклятая жизнь… Проклятые японцы… Проклятая чужбина.

Нежданная встреча

Она чувствовала себя дикой сероперой птичкой, вынужденной пробираться в аспидно-черной ночи. Шла робко, тихо ступая, когда все вокруг притаились, разглядывая ее из своих уголков. И она старалась не смотреть в их сторону и не думать о них, а только о том, как она доберется до той хлипкой двери, за которой ее ждет мать…

Проснулась оттого, что высокая пальма билась в окно своей вершиной, словно головой, гонимая ветром с океана. Воздух был наполнен мелкой водяной пылью, которая оседала на стекле и стекала по нему слезами. Ветер нес по улице клочки бумаг, безжалостно трепал деревья и, словно карты, тасовал на небе рваные облака — и не было силы, способной его остановить. Как не было силы утишить, умалить сердечную боль и тревогу…

Многое изменилось и стало непосильным: нужно было съезжать с квартиры, нужно было искать новый угол, искать денег, чтобы дать задаток, без которого разговаривать с ней никто не станет. От отца она не ждала помощи, он забывал поесть, путал день с ночью и мог только слоняться из угла в угол, бормоча под нос, что живым надо жить — сам себя уговаривая это делать.

Перемены в нем поражали Анну. Он сильно исхудал, его лицо, да и весь его облик, приобрел постоянное тревожное напряжение. И однажды ночью