Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

переносная колченогая жаровня, растапливаемая углями, как утюги в России. От нее мало толку в самые промозглые дни, однако, чтобы приготовить нехитрую еду, она вполне годилась. На стене — бумажное поле карты. Там, где Россия, оно было исколото булавками. Эти булавки доходили уже до самой Москвы. Но некоторые флажки, Анне было заметно по оставшимся на карте мелким дырочкам, Анатолий уже отодвинул на запад.

Анна понимала, как ей несказанно повезло, но и не могла не испытывать неловкости. И от этого бесконечно сыпала словами благодарности, сама до конца не веря в свалившуюся на нее удачу:

— Вы только не подумайте, ради Бога, что я не благодарна вам и что не понимаю всей вашей щедрости… Мне неловко… — не договорила, с пугающей отчетливостью поняв, что вот-вот расплачется. Анатолий, немного резко развернув ее к себе и так же резко, словно приводя в чувство, встряхнув, заставив этим поднять на него глаза, сухо произнес:

— Не вынуждайте меня чувствовать себя дуриком, всякий раз отвечая вам одно и то же. На этом свете я остался один, мне необходимо хоть немного о ком-то заботиться. Пока я служил шофером, смог приобрести этот угол. Но теперь я вочман[10] на годауне[11]. Не Бог весть что, но живу… Часто не ночую дома, так что поместимся. К тому же мне удалось воспользоваться старой дружбой с высокопоставленными лицами и добиться помощи для переселения в более безопасный Гонконг. Оттуда я надеюсь перебраться куда-нибудь, может быть, в Канаду. Там зима, как у нас, как в России… Я скоро отбываю. И буду рад, если могу послужить вам в трудную для вас минуту…

Анна покорно смотрела него.

* * *

Отец не сразу нашел с Анатолием общий язык, хотя воспрял духом, стал напоминать себя прежнего, того, кем был, пока была жива мать. Поначалу он все повторял и повторял одну и ту же фразу, что Анатолий не может даже себе представить, как он ему благодарен, и Анна начинала беспокоиться, что Анатолий устанет от такой вежливости и без обиняков отчитает его. Но к отцу тот был терпелив. Отмалчивался, кивая в знак согласия головой, но делал это очень уважительно и внимательно. Такое внимание чужого человека подействовало на отца разительно — выражение сумеречной скуки и хмурой усталости оттого, что нужно продолжать жить, сменилось покорностью на его лице.

…Шел нескончаемый дождь. Где-то там, далеко-далеко, шумел другой мир. Блестящий, счастливый, теплый. А у них даже Луна появляется редко, а когда появляется, то кажется обрюзгшей и старой, потерявшей яркость и привлекательность из-за света тусклых уличных фонарей. Казалось, что эта Луна печалится вместе с ними, размышляя о человеческой жизни. Особенно скверно было на душе, когда густой туман забивался во все улицы и переулки, оседая шапками на крышах и повисая лохмотьями на макушках деревьев. В такие вечера Анна сидела, укутавшись одеялом, а отец с Анатолием предавались спорам, выискивая виновных в прежней русской трагедии и в настоящей — Россия без них воевала, без них страдала, без них отступала.

А теперь побеждает.

Анатолий, низко пригнувшись к жаровне и вороша бамбуковой палочкой уголья, морщился на слова отца о том, что нужно, чтобы у России как можно скорее появился стратегический партнер, а иначе она не добудет скорой победы — сколько русской земли еще под немцами. Наконец, не выдержав, возразил:

— Со всем уважением к вам замечу, что стратегический партнер, если называть вещи по-русски, означает прихлебатель… Мы, русские, склонны к снисходительности. К излишней снисходительности, замечу. Особенно когда это касается Запада. Да и к своим врагам тоже. Сидели, растили бунтарство!.. Что касается политики, то всякая политика нам, русским офицерам, чужда. Мы шли и клали свои головы во имя защиты и спасения своей дорогой родины. Так было и так будет, как я теперь вижу, всегда и при любой власти. И сейчас есть русские люди, у кого любовь к родине превыше всего. Вон как немцев погнали… И знаете, я сражался с большевиками в гражданскую, но теперь, когда подступил момент защиты и спасения России — уже не от своих, а от захватчиков, что принципиально важно! — если бы мог, то непременно разделил бы судьбу своей страны…

Отец согласно кивал, во всем соглашаясь. И оживился, словно что-то вспомнив, придвинулся к Анатолию ближе и понизил голос почти до шепота:

— Знаете, Анатолий, я сначала не хотел, чтобы советские выигрывали. За все, чего натерпелся, за все, что оставил, бросил, за все, что разрушили и пограбили… До сих пор сердце кипит, как вспомню. Велика страна была, а пропала… Свои постарались, вот что обидно! Кипит сердце… И думал поначалу — пускай, думаю, их теперь за все страдания наши… Но ведь это Россия, родная страна… Как можно…

* * *

Новости приходили, но не всегда поднимающие дух. Скандинавский пароход, на котором счастливчики жаждали выбраться из Шанхая, утонул во время тайфуна, так и не дойдя до Гонконга. Этим белым красавцем Анна любовалась, когда тот стоял на рейде. Тогда она с тоской смотрела на него, как на сказку, как на недосягаемую мечту, которую и рукой не достать, не придвинуть. А когда узнала про его трагичную судьбу, тотчас подумала про Анатолия — а что если бы он был в числе его пассажиров?

И словно обожглась этой мыслью.

Сам Анатолий лишь криво, одними губами улыбнулся на эту новость:

— Если судьба, то доплыву…

Анна видела его хладнокровие, его безразличие. Но что еще им остается?

Дни плелись, цепляясь один за другой, однако как-то утром Анна с удивлением обнаружила, что со времени, когда она потеряла Лео, когда он бесследно исчез, прошло четыре года. Это так поразило ее, что она не могла устоять на ослабевших ногах, присела в плетеное, скрипевшее на все лады при каждом движении кресло.

Четыре года!

Она скоро превратится в старуху и будет похожа на отца, который часто говорит, как он стар, как много дорогих сердцу могил за его плечами. Он стал могилами мерить свою жизнь, сокрушаясь, что жив, что камнем висит на шее дочери. Анна сердилась на него за это, боясь самой мысли, что останется без отца в этом чужом и неприветливом мире. К тому же забота об отце и давала ей силы жить, а не думать о глубоких темных водах океана…

Шанхай опустел, Анна редко встречала на улицах старых знакомых, однако храм был полон. Ходила туда, ища спасения, ставила свечи за упокой матери, вспоминала