Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Анна слушала его, впитывая слова, как лекарство, способное изгнать ее горькие ночные мысли, и старалась улыбаться.

Разом, словно невидимый дирижер взмахнул своей палочкой, в ветвях запели цикады, почитаемые в Китае как символ долголетия, вечной молодости и даже бессмертия. И Лео, словно командовал ими, выпрямился, прижав для важности момента к губам палец, заставляя Анну прислушаться к этому пению, трогательноважно пообещав, что, когда он вернется, они тотчас уедут в Париж.

А там, в Париже, они по ночам не будут спать, а будут гулять и пить золотое вино. И тогда Анна будет вовсе недосягаема для страшных снов и тяжелых предчувствий…

* * *

Анна, как и все шанхайцы, считала, что бои, разрушения, которые происходят в Китае, не затронут Шанхай, живущий в подчинении у иностранцев. Даже после слов Лео о скорой войне надеялась, что так будет. Ведь этот Восточный Париж не является частью Китая, значит, будет жить, как и живет, по своим законам. Но теперь она в толпе голодных испуганных беженцев, которые бросили свои дома, вещи, теряют по пути родных и не знают, где найдут убежище. Куда ни посмотришь, всюду беженцы. Они повсюду — в изнеможении лежат на тротуарах, сидят на ступеньках, толпятся на набережных.

Стреляли кучно, поначалу далеко, потом стремительно все ближе. Однако стихло. Улицы вымерли. Время от времени еще раздавались выстрелы — где, по кому, никто не мог сказать. Неизвестность была плотная, густая, как повидло. Вдруг неожиданно и тяжело жахнуло из очень большого орудия, и сразу все изменилось. По тротуарам побежали люди с чемоданами и узлами, с корзинами и коробками. Рикши, коляски, лошади, повозки, отдельные, затерявшиеся в людском море автомобили. Все вместе, одной лавиной.

И она среди них.

Анна вышла из дома, взяв с собой только самые необходимые вещи, еще в то время, когда беженцы отдельными группами только начали заполнять улицу, а потом, когда они хлынули плотным беспорядочным потоком, в скорбном людском море потеряла чемодан с вещами, не удержав его в ослабевших руках.

Идти было трудно из-за того, что на ней были туфли на каблуках, к тому же новые, неразношенные. Но снять и вовсе нельзя — оттопчут, отдавят ноги или напорется на разбросанные повсюду осколки выбитого ударной волной оконного стекла. Шла, стараясь держаться в стороне от основного потока, не давая вовлечь себя в людской водоворот, стремящийся в порт в надежде бежать из Китая на иностранных кораблях. Ей не нужно уплывать, она должна добраться до квартиры родителей, должна дождаться Лео…

Над людским морем плотной занавесью висела духота. Юркие мальчишки-газетчики, словно ничего не произошло, выкрикивали названия газет, желая продать экстренный выпуск. Но никому из толпы не было дела до газетных новостей. Глазами, налитыми стеклянным страхом, смотрели люди вокруг, каждую минуту ожидая бомбовых ударов.

Кое-как добравшись до центра города, до стоявшего в зелени здания шикарного отеля, Анна услышала страшной силы грохот. Мгновенно пригнувшись, успела заметить, как вокруг нее люди в диком страхе падают на землю, ломятся в двери отеля, бегут, в страхе закрыв голову руками вглубь парка. А когда раздались следующие два взрыва, люди разлетелись по сторонам, как сухие листья от ветра, кто куда — в подъезды, подворотни, переулки…

Некоторое время Анна, оглядываясь по сторонам и собираясь с силами, сидела на бордюре, с немым, вялым каким-то удивлением отмечая, что вся, с головы до ног, дрожит мелкой, частой дрожью. При этом отстраненно и хладнокровно думая, что только что была между жизнью и смертью. Из выхваченных то здесь, то там криков все же поняла, что часть китайской армии, отбиваясь от японцев, вошла на территорию международного сеттельмента. Что стреляли там, на границах. А последний, самый сильный выстрел произвел японский корабль — снаряд разорвался на соседней улице… И что районы бедняков и Старый город, где она жила с родителями, и все пригороды попали под японский огонь. Там полный хаос и смерть. Японцы безжалостны к китайцам, и они бегут от них, бросая все…

Сколько так сидела, не знала. Но понимала, что долго. Наконец, нашла в себе силы подняться и продолжить путь. Пробиралась, по-прежнему держась вплотную к стенам домов, порой прижимаясь к ним всем телом, чтобы не быть ненароком унесенной людским потоком. В одной из подворотен наткнулась на педикаб, и ей стоило больших усилий уговорить педикабщика отвезти ее на авеню Жоффр.

На сером, словно выцветшем небе красовалась алая полоса заката, когда она добралась до квартиры родителей.

— Бежать? Куда?

Мать была излишне спокойна:

— Если вам только угодно, то пожалуйста, но мне совершенно все равно, где, в какой чужбине нам быть одинокими и в каком чужом доме умирать… Разве побег это изменит?

— Проклятый беженский удел… Проклятый беженский удел… — отец в сравнении с матерью совершенно пал духом. Потирая руки, словно от холода, он ходил из угла в угол по комнате в большом волнении, повторяя одну и ту же фразу.

Никто из них не знал, что делать и как быть — оставаться ко всему безучастным и будь что будет или бежать вслед за другими в надежде попасть на корабль? А Лео? Анна так устала от свалившихся бед и тревог, что не участвовала в разговоре, смотрела на родителей, словно без чувств, со смутным ощущением потери.

* * *

Новости одна за другой валились на голову как из прохудившегося рога изобилия, не давая времени ни осмыслить событие, ни приспособиться к нему — японцы напали на Перл-Харбор, объявили войну Америке, Англии, оккупировали весь Шанхай, полиция сеттльмента стала подчиняться японцам, иностранные граждане, подданные тех стран, которых Япония считает врагом, сгоняются в концентрационные лагеря…

Сколько лет они мечтали выправить себе паспорта?! А теперь были рады, что Лео не успел их оформить. Ко всем горестям и бедам не хватало еще только стать врагом для японцев и попасть в концлагерь как подданные Франции.

— Но ничего, — храбрился отец, прохаживаясь из угла в угол по комнате, — хоть Шанхай и оставлен на милость японских войск, но еще недавно было объявлено, что великие державы Великобритания, Франция, Соединенные Штаты не останутся в стороне, а возьмутся за оружие… Я не думаю, что они будут спорить о том, целесообразно ли им браться за оружие или нет… Их дороги в этом не должны разойтись…

Но Анну это не занимало. Она, словно потерявшая чувствительность, была крайне безразлична ко всему окружающему, ставшему теперь ей