Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Нелепое, нежданное, восхитительное счастье. Анна спрятала свое ослепшее от счастливых слез лицо в букете, вдохнула в себя такой густой, такой сладкий аромат цветов и, стараясь удержаться от близких рыданий, прошептала:

— Не хочу…

Англичанин возвышался над ними нелепой желтой каланчой и был не в силах понять, что происходит.

* * *

…Отец выглядел растерянным и торжественным одновременно. Смотрел поочередно то на Лео, то на Анну, бокал вина в его руках дрожал:

— Мое богатство сгорело в огне революции, но я давно перестал роптать о том. Господь мне оставил большее, чем потеряно, — дочь. Это самое сокровенное мое богатство. Но пришло время с ней расставаться… Я не ропщу. Я рад. Я полон надежд на ее счастье…

На небе смеялось солнце, и, казалось, ветер доносил до них со стороны океана слабый запах цветущей черемухи…

* * *

Венчались в православном соборе. Лео было все равно, где и как будет проходить обряд, и в этом его легкомыслии Анна чувствовала в себе зарождение какой-то обиды, словно для него происходящее не имело большого смысла, словно это не навсегда, временно, понарошку… Но во время таинства Лео выглядел торжественным и был взволнован.

Когда мужчины пили коньяк и за разговорами забыли о них, мать, медленно и торжественно перекрестив, поцеловала Анну в лоб и оглядела ее ласково и всепонимающе:

— Нас небо бережет. Вот пришло и к тебе счастье…

Анне не хотелось никаких слов. К чему? Все, что с ними случилось, никто не сможет облечь в слова. В ней впервые, словно в шампанском, запузырилось праздничное настроение, и она боялась, что вот сейчас мать напомнит ей, как была права, что увезла ее из Драгоценки. А потом, как всегда, вспомнит о старшей сестре, которую она отпустила когда-то давным-давно на одном из полустанков России, разрешив ей следовать за женихом. И все это испортит, помешает рождению праздника в ее душе.

Но нет, мать замолчала и не нарушила хрупкого нежданного счастья Анны.

* * *

Когда Лео повез ее в свой дом, был ранний час. Но тротуары были уже полны людей. Осеннее прохладное время заставило рикш надеть ватные куртки и стеганые штаны. Рикши неслись по улице, словно играя в перегонки, ловко обгоняя приостанавливающие на поворотах автобусы и авто, в котором были Анна с Лео. На тротуарах, каждый на свой лад, вопили мальчишки, продавая газеты. И белые господа в дорогих пальто время от времени подзывали их к себе ленивым взмахом руки.

Анна чувствовала себя, как освободившаяся из плена царевна, которую долго держали взаперти в высокой каменной башне, и вот неожиданно она на воле, и перед нею целый свободный океан. И даже небо над ними было не таким, как всегда, — бледно-голубым с молочным оттенком, а непривычным — высоким и розовым.

— Будет война. В Китае настоящий хаос, японцы захватили север… А в Шанхае жизнь по-прежнему безмятежна — скачки, ночные бары… Но уезжать отсюда нужно как можно скорее… Война и сюда придет, — глядя на особенную суету разносчиков газет, словно в задумчивости, заговорил Лео. И, уловив удивление и страх в глазах Анны, с улыбкой добавил:

— В газетах сегодня большие новости именно об этом. Жаль, что не о нашем венчании. Но я и без газет знаю, что Япония скоро будет здесь. Говорю это как человек, у которого мать наполовину японка. А что нас в это время здесь уже не будет — обещаю тебе, как истинный француз!

Лео снимал дом на те несколько месяцев, которые проводил в Шанхае, — окна с витражами, ковры на полу, резная мебель, статуэтки из красного дерева, ванная в бело-лиловом кафеле, внутренний дворик под стеклянной крышей с уютно стоящими вокруг низкого круглого столика плетеными креслами. Эта роскошь поначалу смутила Анну. Но к хорошему гораздо быстрее привыкать, чем к плохому. Вскоре ей привычными стали улыбки и приторная вежливость приказчиков в длинных халатах, ловко разматывающих перед нею рулоны шелка, неуловимым движением надрезая невесомую ткань, и ласковый и нежный звук ее разрыва. Она теперь спала на шелковых подушках, раскинув руки, до самого обеда, пока ама[7] тихонько не постучит в двери спальни. А потом шла на примерку к китайскому портному, в его уютную, натопленную так жарко, что тотчас хочется снять шубу, мастерскую. Китайские портные, по всеобщему мнению, были гораздо искуснее любых других. И с этим мнением Анна была полностью согласна.

Лео занимался коврами. В одной стране покупал, в другой — продавал. Он и о своем бизнесе говорил с улыбкой, как о чем-то легком, несерьезном, но уходил из дома рано, стараясь не потревожить ее утренний сон, и пропадал в совершенно для Анны неизвестных местах целыми днями. Возвращался только ко времени выезда в театр или ресторан, где впервые в жизни она попробовала фазана в гренках под соусом и трюфели. А Лео сидел напротив и улыбался улыбкой счастливого человека.

Иной мир, иное положение вещей.

Прежней оставалась только память.

Она знала, что Лео еще занят выправлением паспортов для нее и для родителей и что для этого требовалось неизвестное количество времени. Две недели или два года — никто не знал. После чего прохождение медосмотра и предъявление доказательств своего материального благополучия. И со всем этим они могут справиться только усилиями Лео.

Отец при встрече с Анной, зная, что без паспортов и без денег они не смогут эмигрировать ни в Европу, ни в Америку, и остро чувствуя свою несостоятельность, свою полную перед жизнью беспомощность, с робким восхищением оглядывая свою дочь в новых нарядах, предостерегал:

— Помни, что мудрость наша говорит о счастье: ежели жаден и буен — век не увидишь… Цени человека, если надо, то и поклонись…

В ответ Анна легко, почти невесомо смеялась:

— Поклонюсь, поклонюсь, не переживайте папа. И даже на одно колено стану…

Мать, в сравнении с ожидавшим перемен отцом, становилась все более отстраненной. Кашель ее уже не донимал, но здоровой она по-прежнему не выглядела. Казалось, что теперь, когда она спокойна за Анну, ее ничто более не удерживает рядом с ними. И когда Анна просила ее отвлечься, прогуляться с ней по набережной или по магазинам, она отвечала, что для нее пришло время не гулять, а лишь спасибо сказать за то, что родилась, и за то, что мучилась. И была непреклонна в этой мысли. Переломить это ее настроение Анна была не в силах.

* * *

Вся авеню