Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

даже чуждым. Мысли о Лео, тревога о нем забирали все ее душевные силы. Целыми днями стояла она у окна, не веря в плохое, цепляясь даже за тень надежды, какой бы незначительной та ни была. Но день ото дня надежда таяла, отдалялась, оставляя выражение горечи на ее лице.

В дом, который оплачивал Лео, Анна не могла вернуться из-за резко взвинченных хозяином цен. Оставленных мужем денег на хозяйство едва хватило, чтобы не остаться ему должной. Иначе держал бы в заложницах, заставляя отрабатывать. Простаивая безмолвным манекеном у окна, Анна сопротивлялась мысли, не желала признавать, что нужно заново учиться жить без Лео.

Вновь вернулось время, когда на каждом дне, каким бы солнечным он не был, лежит серая пелена ненастья, а на душе темно и тошно.

В их судьбе начал принимать активное участие владелец мясного магазинчика, сумевший удачно скупить соль и перепродать ее так, что вмиг разбогател. Он по-прежнему, как и до свалившегося на него богатства, приходил к отцу по вечерам поиграть в маджан, поговорить о переменах в судьбах знакомых, поделиться передаваемыми друг другу шепотом рассказами о зверствах японцев, не забывая бросать пристальные взгляды на Анну. Когда нельзя уже было этого не заметить, отец после его ухода желчно обронил:

— Данила Петрович человек неплохой… Думаю, что он жаждет, Анечка, вскоре попросить твоей милости. Но смотрю на него и невольно вспоминаю песню «Я возьму воровскую дубинку и разграблю я сто городов, разукрашу себя, как картинку…».

Но Анне было все равно. Она не обращала внимания на все, что творится вокруг нее, выстаивая у окна, в каждом прохожем и в каждом подъезжающем авто надеясь увидеть знакомый силуэт.

По вечерам она видела, как из их дома выходит нарядно одетая женщина в меховой накидке поверх длинного платья, останавливает рикшу или педикаб, долго усаживается в коляску, стараясь не измять и не испачкать подол длинного платья. Лицо красивое, ярко накрашенное… Для Анны не было секретом, куда направляется эта дама и для какой работы — у всех белых дам, работавших в кабаре в богатых районах города, рабочий день начинался с семи вечера.

Неужели у нее снова нет выбора?

* * *

Повсеместно взлетевшие цены на квартиры вынудили Анну оторваться от мучительного полузабытья ожидания. Не смирившись до конца с черным ядом несправедливости, что Лео нет рядом, она принялась искать заработок. Те немногие знакомые, которых Анна приобрела благодаря Лео, не помогли ни деньгами, ни работой. Оставалось еще несколько украшений, что были на ней, когда она покидала дом, и поэтому уцелели. Но вырученных за них денег надолго не хватит. Ночные клубы для чистой публики свернули свою работу, а в появившиеся в изобилии притоны и кабаки Анна не заходила. Ее положение было еще не столь отчаянным, чтобы идти туда. К тому же она с упорством сумасшедшего сопротивлялась самой мысли, что Лео ее не отыщет.

В очередной раз не найдя работы, Анна долго бродила по пристани, успокаивая-выматывая себя бесцельным хождением. Бесконечно устав, вернулась домой и, поднимаясь по лестнице, услышала, как отец каким-то петушиным фальцетом крикнул:

— Вздор!

И через секунду уже обычным своим тоном презрительно добавил:

— Я уверен, что у вас достаточно юмора, чтобы ответить самому себе на всю комичность вашего предложения…

Отец стоял в дверях квартиры, загораживая собой проход от Данилы Петровича, и, увидев Анну, поспешно-ласково, слишком поспешно и слишком ласково, обрадовался ей:

— Анюта! Мама ждет… А мы здесь с Данилой Петровичем кое-что обсуждали…

Данила Петрович посторонился, чуть кланяясь Анне, и по его пятнами покрасневшему лицу Анна видела, что он был необычайно зол.

Испугавшись, что Данила Петрович так и уйдет от них с этим мучительным румянцем на лице, ощутив себя старой и умудренной, заговорила торопливоприветливо, сама себе изумляясь:

— Данила Петрович, давно не видела вас… Вы уже уходите?… Тогда это вам… — протянула ему, смотревшему на нее покорно, сорванный цветок, который в задумчивости крутила по дороге домой.

Отец с досадой прижмурился на нее. А она, чувствуя себя еще горше, с ужасом отмечая, как ее распирает какой-то ехидный, мелкий, злобный бесенок, с необычайной усладой подталкивающий выкрикнуть всем, всем на свете: отцу, Даниле Петровичу, матери и тем, кто только может ее услышать, — что-нибудь ужасно обидное, чтобы вконец погубить, затоптать вокруг все, пусть даже родное и близкое, но чтобы остаться одной.

Одной навсегда…

Чувствуя, что это вот-вот и свершится, что еще мгновение и выкрикнет, торопливо, но почтительно склонившись, проскользнула в распахнутую дверь, слегка подтолкнув стоявшего на пороге отца.

Мать мыла окна. Последнее время она, не умея иными средствами справиться с волнением, наводила в квартире идеальную чистоту, словно от того, как она оттирает пыль и грязь со стекол, их жизнь изменится к лучшему, станет радостнее и светлее. Анна пыталась ее отговорить, но в ответ слышала одно и то же:

— Это для меня очень хорошо, это дает возможность жить…

Она и теперь не прервала своего занятия. Напротив, разгоряченная, закончив с одним окном, перешла к другому и не прекратила тереть стекло, со скрипом вытирая его насухо, даже тогда, когда на улице резко подул пронизывающий ветер. Хватило трех дней горячки, чтобы ко всем свалившимся на них бедам прибавилась ее смерть.

Неожиданная.

Какой и бывает всегда.

* * *

Анна удивлялась простоте и коварству жизни, в которой смерть и низость мыслей — на какие деньги, как и где хоронить мать — слились в стылый комок ужаса. Гроб, катафалк… Все это было запредельно недоступно. Она не спала уже несколько ночей подряд, и время в ее сознании словно повернуло вспять. Прошлое и настоящее перемешались, и минутами ей было трудно отличить то, что произошло ранее, от того, что есть. Ее занятием стало прислушиваться к разговорам об участившихся случаях, когда беженцы хоронили своих близких в кустах, полях или оврагах у дорог. Но разве возможно это для ее мама? Разве сможет она жить, ТАК ее похоронив и зная, что такие могилы власти, если обнаружат, попросту сравняют с землей?

Анна прошла мимо уличного лекаря, сидевшего возле низкого столика с разложенными на нем порошками, засушенными хвостами ящериц и лапками лягушек. Мимо нищих, сидящих по краю тротуара, с заунывным плачем тянувших к ней руки. Двое из них посторонились, пропустив ее в подвал, где обитал процентщик. Лысый неимоверно худой человек встретил Анну почти у порога. Ей показалось, что он был чем-то испуган и поэтому старался быть ближе к выходу, чтобы, если что, успеть убежать.