Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Анна смотрела вслед уходящему лайнеру до тех пор, пока тот не исчез за горизонтом, словно ушел под темно-серую воду и прикрылся туманом. Оглянулась вокруг. Рядом с ней стоял только русский священник в своем долгом черном одеянии, держа в вытянутой ввысь руке черный крест.

* * *

…Джон пристрастно расспрашивал Анну, скоро ли она закончит свои дела в Шанхае и отправится с ним в Америку, хотя сам как морской пехотинец, перенесший японский плен, был повторно помещен в военный госпиталь на неопределенный срок. И эта отсрочка их отъезда Анну немного тревожила. Она была рада тотчас бежать от китайских красных с человеком, которого мало знала, но который так сильно ее любил, что не оставил ей возможности отвергнуть эту любовь. Анна собиралась в Америку без особого трепета, положенного перед ожиданием новой семейной жизни с любимым человеком, и в глубине души беспокоилась, что Джон чувствует это ее настроение. Она старалась чаще приходить к нему в госпиталь американской морской базы, расположенной рядом с портом, откуда отчалил лайнер с отцом и Анатолием на борту, подолгу сидела с ним на обширной террасе, глядя вместе в даль океана, стараясь ни о чем не сожалеть и ни о чем не думать.

Выздоравливающие всех званий и возрастов толпились на этой террасе, шутя и задираясь друг с другом. Им всем рекомендовалось по два часа дышать морским воздухом, и в это время редко кто из них, чувствующих уже прилив сил, не обращал внимания на то, что происходило вокруг. Анна с тревогой замечала, что Джон заметно напрягается, словно готовится к прыжку, когда кто-нибудь заговаривал с ней. Но старалась себя успокаивать, что это временная болезненность, которая бесследно пройдет. Хотя помнила, не могла забыть его побелевшее, исказившееся до неузнаваемости лицо, когда он набросился на Анатолия, готовый убить. Тот спасся лишь потому, что Джон был еще слишком слаб.

Магазин, где она служила, из-за надвигающейся угрозы захвата красными сворачивал свою деятельность, отказывался от аренды залов, увольнял служащих. Анна знала, что неделя-другая — и она окажется безработной. Чемоданы, коробки и сундук с ее вещами были собраны и стояли наготове, и она, наконец, решила, как можно больше разузнать о той самой Алабаме, в которую звал ее Джон. Отыскала в библиотеке географический атлас, посмотрела на ровно прочерченные границы штата, прочла про флору и фауну…

* * *

Джон снова явился неожиданно. Приехал на легкой, крытой толстым брезентом военной машине, на которой, несмотря на ее малые размеры, легко вместились вещи Анны, и, не дав опомниться, увез в порт, где уже дымил трубой большой военный корабль, увозивший своих воинов на родину.

Многие солдаты ехали с приобретенными на войне женами, и иногда все они собирались вместе, изображая своего рода общую свадьбу. Много смеха, шуток и песен. Анну пригласил на танец один из офицеров, она, оглянувшись на Джона и поняв по его виду, что все в порядке, легко согласилась. Но не была рада этому, когда вернулась после танца.

— Ты не девушка для танцев, — мрачно глядя мимо нее, стал выговаривать ей Джон. — Ты моя жена. Я искал тебя много дней. Ты лучшая. Но не напоминай мне больше о своем прошлом…

Анна не нашлась, что ему ответить, и молча ушла. Но не обиделась на Джона, понимая, что людям, перенесшим страдания и ужасы заключения, быстро перейти из состояния пленного в жизнь мирную нужно время. Она понимала, как тяжело ему, и не обижалась на резкие смены его настроения. И все же была несколько озадачена, слыша за спиной голос Джона, громко выговаривавшего, наверное, тому офицеру, что он никому ничем не обязан — только генералу, который его спас из ада…

Долго стояла у борта, смотрела вдаль. Слезы сами собой текли по щекам — где-то там ее отец… Анатолий…

Они были далеко в океане, куда уже не долетают чайки. Всюду, куда ни глянь, — вода, вода, вода… Более безразличного к человеку места на всей земле не найти. Сквозь слезы смотрела Анна на плывущие в небе облака, удивляясь тому, как похожи они на ангелов, смотрела на волны, играющие бликами солнца. Все вокруг нее — вода, облака, солнце — напоминало какой-то далекий детский сон, и ей хотелось проснуться.

Как много Анна пережила, как огромна ее жизнь…

Но зачем она здесь?

Джон боялся спать — его преследовали кошмары. Анне было невыносимо жаль его, кричащего во сне страшно, утробно. Будила его, и он, в первые секунды не совсем понимая, где находится, страшно-тревожно оглядывался вокруг. Они попали в заколдованный круг — Джон не мог уснуть без лекарств, а ненадолго уснув, начинал кричать, и она будила его, спасая от ужаса сновидений. Гладила его по голове, укачивала, словно маленького ребенка, и он снова забывался кратким сном, чтобы вновь закричать…

— Ты знаешь, — как-то признался он, — этот ад меня не желает отпустить… Воспоминания… Они страшны, словно реальность… Прямо перед глазами, как взрыв бомбы — и нет меня, а только жуткие подробности моего ада… Они выскакивают отовсюду — и ночью, и во сне, и днем, когда кто-то крикнет или налетит ветер, или почувствую запах дыма… Из прошлого…

Замер, взглядом уставившись в одну точку, забыл, что хотел только что пойти с ней пообедать.

— Может быть, ты хочешь обо всем мне рассказать? — Анна присела рядом с ним, легонько коснулась его руки, крепко сжимающей стакан с водой. — Расскажи. Вдруг это поможет, и тебе станет легче?

Джон расхохотался страшно, мрачно, залпом выпил воду:

— Ты хочешь знать, как японцы с нами обращались? Слушай… Гноили в ямах, загоняли в брошенные шахты, где едой для нас были только крысы. Да! Мы их ловили и ели… Резали нас, как свиней, просто так, для подъема их самурайского духа… Мы вместо мишеней им были. Выбирали каждого третьего и привязывали к столбу, как манекен, для обучения своих солдат штыковому бою… А еще… Еще просто веселились — пытали, кастрировали, сжигали, закапывали живьем… И это не все… Я не могу забыть того парня, которого…

Джон не договорил. Обхватив голову руками, застонал протяжно, страшно.

Анна много раз слышала про кровь и безумия войны. Американские солдаты, освобождавшие от японцев территории, рассказывали, что им приходилось видеть в лагерях для военнопленных. И о том, как страшно мстили после увиденного. Они сами заражались разлитым японцами в воздухе безумием войны — в плен никого не брали, убивая всех, даже раненых. Но в