Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

— Если вы мне не поможете, если я не получу вашей помощи, может произойти убийство, — дважды повторила Анна секретарю, прося пропустить ее без записи.

— Какое убийство? — секретарь был явно озадачен и не понимал, как ему поступить.

— Убийство вашего солдата… Но, может быть, ваш солдат убьет… Я не знаю, только боюсь, что будет убийство…

* * *

Анна ничуть не удивилась тому, что консул был прежний, который уступил требованиям Джона заключить брак немедленно, и сделал бы это, имей она на руках хоть какой-то документ. Та же аккуратная борода, круглые очки. Только борода поседела, словно покрылась пеплом.

Выслушав сбивчивый рассказ Анны, консул вздохнул, участливо предложил стакан воды:

— Вы меня ничуть не удивили. Сейчас, когда солдаты возвращаются с войны, из плена, когда прошло слишком много времени, чтобы местные жены их ждали, когда многие нашли себе новых мужей, такие трагедии разыгрываются почти с каждым нашим вернувшимся с войны солдатом…

— Он не был моим мужем, он не был даже моим женихом, я только уступила его желанию, чтобы кто-то ждал его, молился за него… Но, между нами, кроме одного разговора и похода к вам, ничего не было. У меня был муж… После. Настоящий муж, но он пропал без вести…

— Позвольте… Тогда кто кого должен убить? Вашего пропавшего мужа? — не понял консул.

— Другого человека… Не мужа. Человека, который предложил мне выйти за него… И я не знаю, как мне быть… Они спорят и дерутся… Я хочу, чтобы вы забрали своего гражданина, чтобы вы его увели… У него много злости…

— Я бы тоже злился, — позволил себе некоторую улыбку консул. — Но если вы не знаете, как быть, то мой совет — выходите за солдата. Вы спасли его один раз от смерти, спасите еще раз… И, поверьте мне, Америка — прекрасная страна, в ней никогда не будет войны…

* * *

…Анатолий встретил решение Анны внешне очень спокойно, даже безразлично. Повернувшись к ней боком, произнес через плечо:

— Я вам, Анна, хочу сказать, что нельзя, забывая себя, жалеть людей… Поплатитесь.

И больше не разговаривал с ней. А отец, наотрез отказавшись выправлять документы в Америку, твердо заявил, что едет вместе с Анатолием.

Куда?

— Да куда он, туда и я, — уперся старик. — Неродные люди не все чужие. Я уверен, что он не бросит меня, а время придет и похоронит… А ты езжай с Джоном, если так решила. Давно должна жить без меня, давно должна свое гнездо вить… Знаю, знаю и тоже о Лео помню, но такова твоя судьба… Надежды нет… Теперь поступай, как считаешь правильным.

* * *

В порту стояла толчея и неразбериха. В невообразимой тесноте сновали люди, подвозились горы чемоданов и ящиков, которые потом сноровисто перегружались на надежный современный лайнер, построенный на верфях Англии. В порт добрались с задержкой из-за пробок на улицах, как в старые времена, забитых автомобилями и трехколесными рикшами на велосипедах. Пароход отправлялся из порта Шанхая на Филиппины, оттуда — к берегам Австралии… Точного времени отправки никто не знал, все ехали загодя, понимая, что вся процедура займет массу времени — таможня, осмотр медиков, посадка по каютам.

Лайнер, стоявший в ожидании пассажиров среди сновавших вокруг китайских рыболовных джонок, казался невозмутимым исполином, возвысившимся до неба. В этом окружении он внушал особенное доверие даже самому боязливому из пассажиров — не раз проходил сквозь штормы и преодолевал любые волны, будто обещая, что и на этот раз все закончится так же благополучно. В борт корабля, заигрывая с солнечными зайчиками, лениво бились волны, в веселой синеве неба кричали чайки — пронзительно, резко. Тихий шепот волн, блеск солнца, крики чаек лишь увеличивали настроение предстоящей разлуки. Анна не могла оценить красоту лайнера, не могла любоваться белым исполином, ей казалось, что и от лайнера, и от солнечного блеска волн, особенно от резких выкриков чаек, от всего этого веет сиротством.

Ее сиротством.

Собирая отца, она тщательно подбирала вещи — ходила на барахолку, долго толкалась среди шумных, крикливых торговцев, выбирая одежду на все случаи жизни, боясь не предусмотреть, забыть что-нибудь важное, но что ему обязательно понадобится. Складывала все купленное в двуручные сундуки, несколько раз перекладывая, стремясь уложить вещи по сезонам, чтобы отцу было удобно и понятно. А за день до отхода корабля двое рабочих, приехав на грузовике, записав данные отца и Анатолия на дощечках и прикрутив их медной проволокой к ручкам сундуков, быстро и ловко схватили сундуки с двух сторон и бросили в кузов грузовичка, словно ничего не значащие и нестоящие безделицы. Глядя отъезжавшему грузовичку вслед, Анна ощутила непомерную, неохватную пустоту, в которой не то что опереться не на что, а и дышать нечем. Поторопилась уйти, убежать прочь, запереться в комнате, понимая, что уже слишком поздно что-либо переиначить. И даже грузовичка не остановить…

Таможня работала наскоро, поверхностно. Иные сундуки, ящики, тюки и чемоданы даже не открывали, в основном, смотрели, какую еду и в достаточных ли количествах взяли с собой пассажиры. Тщательно проверяли лишь документы, после чего пропускали к трапу. Некоторые из отплывающих плакали, иные были хмельны и веселы. Толчея в тесной толпе, крики, плач, смех, русская и английская речь мешалась с французской и китайской. Вавилон, да и только.

— Не грусти и не плачь, — отец был при прощании с ней суров. — Если даст Бог, то увидимся… — перекрестил, поцеловал в лоб и, уже отстраняя ее от себя, так громко и по-детски всхлипнул, что перепугал Анну. Но тут же, не дав ей опомниться, быстро отошел от нее к пропускающему на трап контролеру. На Анатолия она смотрела уже сквозь слезы, не в силах ничего сказать. Он, легонько встряхнув ее за плечи, заглянув в глаза, улыбнулся:

— Это вы пытаетесь мне сказать, что я вас не разочаровал?

И Анна в ответ смогла только согласно кивнуть головой.

Когда все пассажиры были на борту, толчея в порту унялась. Снялись с якоря, и лайнер под шум прибоя, неуклюже развернувшись, словно нехотя направился в открытый океан. Оставшиеся на пристани кричали, махали руками и плакали. Все знали, что конец победам красной армии Китая настанет только после того, как она захватит всю страну, и Шанхай тоже. И вновь наступят времена перемен. Все они, уставшие от бед, войн и перемен, были готовы хоть завтра сесть на корабли, чтобы плыть в далекие чужие края. И их слезы прощания от этого