Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

большинстве своем то были пересказанные истории из десятых рук. Слышать это от того, кто сам перенес безумие, кто видел все своими глазами, кто это выстрадал всем своим существом, было страшно. Она бросилась обнимать Джона, успокаивать. И долго сидела с ним, укачивая, словно ребенка.

При выписке из госпиталя лечивший Джона доктор говорил, что ей потребуется много любви и терпения и строго следить, чтобы Джон не пытался заглушить боль памяти с помощью виски или опиума. Это будет означать для него прямую и короткую дорогу к смерти. «Обеспечьте ему покой и размеренную жизнь, тогда он сможет по-настоящему вернуться к вам», — напутствовал доктор, вставая из-за стола, чтобы с чувством пожать ей руку, словно благословляя на подвиг. И она сделает все, что в ее силах. Анна хочет вновь увидеть того лучезарного Джона, который танцевал когда-то с ней танго.

* * *

Вид огромного придорожного щита с надписью «Здесь начинается великий штат Алабама», а пониже и шрифтом помельче «Добро пожаловать в Алабама» вызвал у Джона восторг:

— А-ана-а! Ты скоро увидишь это дивное место, как я и обещал тебе! Наши пляжи, леса, реки… А каменные скульптуры! Таких нет нигде в мире. Ветер делает из камней настоящие скульптуры — зверей, чудовищ, людей… А озера какие! Я так мечтал искупаться в них! Они мне снились… И мы с тобой это сделаем. Да, прямо сейчас отправимся туда… А еще я покажу тебе водопады. Ты видела водопады? Нет! Но я тебе их покажу, и ты удивишься, ты будешь в восторге от их величественной красоты!

Он жадно оглядывал без единого облака небо, умилялся птицам, кричащим в ветвях придорожных деревьев, и счастливо улыбался. Неподалеку от них остановилась машина военного образца с открытым верхом, и Джон от избытка чувств громко закричал приветствие тому, кто был в ней. Ему ответили так же громко, так же громогласно-весело, нажав для большей веселости гудок, и он был чрезвычайно рад этому. Джон напомнил Анне счастливого безумца, забравшегося на недоступную доселе никому гору и глядевшего с вершины победителем.

— И ты теперь южанка и должна знать, что наш штат еще называют «Сердце Юга», — в порыве восторга повернулся к ней Джон. — Да! Мы очень важный штат. У нас здесь раньше было много хлопка и рабов. Сейчас этого нет. Сейчас здесь арахис и овощи. Самый замечательный арахис и самые замечательные овощи! Но у моего деда еще были черные работники на поле, в то время когда я решил отправиться послужить Америке…

Анну радовал безудержный восторг Джона от встречи с родиной, его веселость. После последнего мучительного срыва на корабле настроение его было ровным, почти благодушным: доктор прописал ему новые порошки и таблетки, которые он регулярно принимал перед сном, и Анна на его счет успокаивалась все больше. И сейчас, глядя на его счастливое лицо, готова была окончательно отбросить в сторону все свои страхи и неуверенность — он дома, а дома, как известно, и стены лечат. Он любит здесь все. Каждый кустик при дороге вызывает у него радость, так что все будет хорошо. Даже прекрасно. Как прекрасно это голубое высоченное небо над их головами, без единого облачка на горизонте…

Дом Джона словно сошел с картинки — белый, двухэтажный, с широкой, во всю ширину дома, открытой террасой на втором этаже. Входная дверь под треугольным остроконечным козырьком, подпертым каменными колоннами. Особенно наряден был первый этаж в широких разлинованных квадратами рам окнах, глядевших на обширный ровный газон. На нем, на самой середине, — раскидистое рослое дерево с листвой, зеленой бородой картинно свисающей с веток. Газон перед домом, как радостно прокричал ей Джон, уже бежавший по нему — настоящее лицо хозяина, — был безупречно пострижен. Джон бежал к дому далеко впереди Анны, но и сама Анна намеренно отстала, чтобы не помешать, не нарушить ненароком чудо возрождения связи Джона с прошлым, с местами детства. Не заслонить, не скомкать встречу с родными. Она никогда не испытывала этого сама, но понимала, как важно вернуться туда, где тебя ждут, обнять родных и после долгих страшных лет разлуки обрести душевный покой. Она не могла не чувствовать всю важность этого события, и сердце ее билось глухо, учащенно.

Словно по команде на крыльцо разом вышли пятеро. Анна знала, что у Джона три сестры и младший брат, а отец умер в один год с дедом, еще до войны, и обрадовалась тому, что все в сборе, все ждали.

Мать, крупная, широкая в кости женщина в белом с длинными рукавами платье из легкого шелка, трепещущего от легкого ветерка, с жемчужным ожерельем, сестры — словно по линейке одного роста, коротко стриженые, в диковинных для Анны коротких, разноцветных, выше щиколоток брючках, цветом волос и чертами лица до удивления одинаковы с Джоном. Младший его брат, Энтони, еще подросток, не оформившийся до конца, долговязый, с нежным, почти девичьим лицом, был красив безмятежной красотой юности, хранящей в себе еще округлые черты детства.

Джон обнял мать. И они надолго замерли, не говоря ни слова. А сестры и брат молчаливо стояли рядом, все так же в линейку, и не сводили с них глаз. Потом обнялись по очереди. Каждая из сестер, обняв Джона, что-то шептала ему тихонько на ухо, затем легонько хлопала его по плечу и давала место другой. Только младший брат, последний в очереди, которому было не более восьми, когда уезжал Джон, рывком обнял его и, прижавшись лицом к груди, заплакал, вздрагивая плечами. А потом все вместе, разом обнявшись, наперебой заговорили и было уже пошли в дом, когда Джон, вспомнив, оглянулся на Анну:

— А-ана-а! Подойди к нам…

Они смотрели на нее с интересом, но как-то отстраненно, словно уже были переполнены чувствами и больше ничего не могли вместить в себя. Наконец, мать Джона, оторвавшись от сына, подошла к ней. Приобняла за плечи, словно говоря этим жестом, что не стоит бояться ее, что все будет хорошо, что она не обидит, и Анна в избытке чувств порывисто ее обняла и поцеловала. Эта порывистость и поцелуй вызвали улыбку у сестер Джона, и, когда по очереди подходили к ней, они явно избегали объятий, издали протягивая ей руку. Так же подал Анне руку и Энтони.

В большой комнате всех ждал сервированный стол с расставленным по белой скатерти фарфором, с рядком вилок и ножей по бокам, с чопорными бронзовыми подсвечниками посредине, ощетинившимися длинными белыми свечами. Все было чинно и красиво. Обслуживала обед пара черных людей