Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

свекрови лучше всяких слов говорили Анне, что от нее ждали чего угодно, но только не этого. Уже не скрывая удивления, мать Джона встала с кресла, прошлась по комнате, поправив кружевной занавес окна, вплотную подошла к Анне:

— Жалованье? Вам надо жалованье? Вы хотите получать жалованье?

— Да, — без обиняков согласилась та и, выдержав долгую паузу и насмешливый взгляд свекрови, добавила: — Я согласна на любую сумму, которую вы сами мне за это назначите…

— Что ж, — свекровь, явно все для себя решив, усаживалась в кресло, — с сегодняшнего дня приступай…

И, оглядев Анну с нескрываемым интересом, напоследок добавила:

— Ты в самом деле другая…

Это ее замечание ничуть не удивило Анну. Произнесенные вслух слова были лишь подтверждением тому, что она сама видела и чувствовала. Обернулась от двери:

— У вас тоже все другое… Даже могилы.

* * *

…Особенно веселились сестры Джона. Порой Анне казалось, что они специально проливают соус на скатерть или небрежно смахивают на пол недоеденные куски. Она видела, что приготовленные ею блюда им пришлись по вкусу, особенно мясо, которое она научилась готовить специально в южноамериканском стиле с яйцом и картофельным пюре, и котлеты, и курица по-китайски, но не было случая, чтобы ей в этом признались. Их улыбки, насмешливые замечания в ее адрес, сказанные словно и не про нее, но чтобы она услышала, словно капли яда, проникали прямо в кровь. Иногда, поднявшись к себе, Анна понимала, что знобит ее не от холода — жара на улице, а от мелких уколов золовок. Но в то же время она точно знала, что ей нужно и для чего она тратит столько сил.

Джон стал мало появляться в доме. Первый раз увидев, как она накрывала на стол, удивился, но, пробормотав что-то о русских женщинах, тотчас спрятал свое удивление под маской безразличия, даже не поинтересовавшись, почему она этим занята. Так же как выступили на поверхность все подводные камни в отношениях с сестрами Джона, прояснилась еще одна часть печальной жизненной картины — ему стало безразлично все в этом мире.

И она в том числе.

Точку поставил сам Джон. В семье уже понимали, что он не только пьет, но и употребляет наркотики, это было заметно по отсутствующему взгляду его остекленевших глаз, по его избыточной нервозности. Как-то Полли, поссорившись с ним из-за машины, которую Джон ей не разрешил взять, закричала на него, что лучше бы он не вернулся и оставался героем, как Тэдд, чем оказался теперь для всех посмешищем…

Все замерли от этих ее слов, словно рядом, очень близко, в высокое дерево ударила молния, и щепки от него разнесло по сторонам. Но Джон посмотрел на сестру бессмысленным взглядом с идиотской, растянутой до ушей улыбкой и как ни в чем не бывало продолжал сидеть за столом. Анна посмотрела на него, прикусив губу, и заметила, что на его руке нет обручального кольца. Замерла от ужасного предположения — чтобы добыть денег, Джон стал продавать ценности? Но их у него немного. Что будет потом?… Она не могла даже оформить эту ожегшую ее мысль словами — что потом? Что он станет делать потом?

Выносить из дома. Воровать.

Утром у него сильно отекли руки. Джон рассматривал их тщательно, словно решал какую-то трудную задачу, и, увидев, что Анна смотрит на него, позвал ласково, словно прежде:

— А-ана-а! Я помню, как сильно любил тебя…

Он надолго замер, словно примеривался к чему-то непомерно тяжелому, что было внутри его, и это что-то ему диктовало. Тяжко вздохнул, неуверенно ступая, вышел на террасу. Не меняя напряженного выражения лица, уронил тело в кресло и, словно готовясь к чему-то неприятному, постыдному, на что не станет сил поднять глаза, заслонил их ладонью:

— К сожалению, в моей жизни есть такое, чего не могу забыть. Понимаешь, А-ана-а, этот ужас всегда со мной… Опиум мне помогает… Но ты не должна нести мой крест… — он сонно свесил распухшие руки вдоль тела, не предприняв и малейших усилий удобнее их положить. — Ад меня не отпустил… Ты видишь, я не спасусь… Я качусь прямиком в могилу… Теперь я знаю, что я не должен был тебя сюда везти. Здесь тебе плохо.

И словно обозлился на нее за это, взглянул не таясь, с вызовом:

— И мне с тобой тоже плохо. Я еду к женщине, которая такая, как я, — он жестом показал следы от уколов на изгибе руки. — И больше не вернусь… Сюда, к тебе, не вернусь…

И вновь сник, закрыл глаза:

— Я всем принес только горе. В доме никто не смеется, а радость приходит только в тот дом, где смеются. Мой дом превратился для тебя в тюрьму. Прости…

Готовясь подремать в кресле, вытянул ноги, закрыл глаза, напрочь позабыв о стоявшей перед ним жене.

Когда Анна, приготовив обед, поднялась наверх, Джона в кресле уже не было. В середине комнаты стоял распахнутый сундук с ее вещами из Шанхая. В нем она хранила купленное перед отъездом шелковое пальто с вышитыми по нему диковинными птицами с длинными, словно у жар-птицы, хвостами, и халат из яркого синего шелка с легким пояском, который купил ей Джон в лучшем магазине Шанхая как подарок на свадьбу.

Сундук был пуст.

Ее душевная боль доросла до такого предела, за которым не было ничего, кроме отчаяния. Она вышла на террасу и долго смотрела вдаль, туда, где рождался закат и где белая птица кружила в небе ровными кругами.

Сестра

Анна собралась быстро. Гораздо больше времени понадобилось для того, чтобы найти автомобиль, который мог довезти ее до города. Она знала, куда оттуда поедет, куда направится. И знала также, что правильно сделала, что уезжает, потому что невозможно спасти человека против его воли. Особенно такого несчастного человека, как Джон.

Погода менялась. Наступали прохладные дни. Пушистые тучи, такие редкие гостьи в этих краях, тянулись по краю горизонта. Анна следила за ними из окна поезда, давая уставшим от напряжения глазам отдых, одновременно подводя итог своей жизни в Америке.

Из хорошего — что жила без войны и получила паспорт. А более?

Ничего.

Пустота и горечь, усталость и одиночество.

Обиды не было, как и слез, которыми бы она оплакала и себя, и Джона. Только сердце больно сжималось в твердый комок, грозя потом разорваться на сотню кусочков.

До столицы добралась быстро. Одна неделя понадобилась, чтобы преодолеть полторы тысячи километров. Пересадки, вокзальная суета, всюду одинаковые, слились в единый