Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

комок и не запомнились ей на этом длинном пути. Да и не старалась она ничего запоминать. Старалась отогнать, приструнить страх неизвестности и идти точно по намеченному пути шаг за шагом — сейчас автобус, потом вокзал, билет, утром поезд…

Смотрела из окна вагона на страну отстраненно, безо всякого интереса, словно видела ее уже не раз и не два. И не было ей теперь дела ни до мшистых оврагов, ни до гигантских, развесистых, одиноко стоящих в поле деревьев, до лесов, пустынь, озер и рек. Лишь однажды важно-задумчивая зеленая стена гор, вытянувшаяся, словно хребет сказочного дракона, заставила Анну с восхищением в нее вглядеться. Горы, выросшие неожиданно, словно из ниоткуда, дав полюбоваться своими поросшими орешником и лапчатым кленом склонами в белых вершинах, так же неожиданно, как и явились, истаяли в голубой дали навсегда, стоило поезду повернуть от них в сторону.

Слушала стук колес, смотрела, как на небе таяли облака, и, давая себе роздых, ни о чем не беспокоилась. Только однажды, когда по краю неба вдруг исступленно заметались молнии, предвещая где-то там грозу, расплакалась сладкими слезами, словно в церкви перед иконой Богородицы, прося прощения.

Найдет ли дорогу до дома теперь?

И где он, дом?

* * *

Вашингтон оказался маленьким городом, особенно если сравнивать его с Шанхаем. Побродишь возле Капитолия, пересечешь несколько улиц, перейдешь по мосту через Анакостию — и нет ее, столицы, пригороды начинаются. Несмотря на свои монументальные здания, выдержанные в классическом стиле, на парки, широкие зеленые диагональные авеню, уютные скверы, площади и множество монументов — город был провинциально уютен и удивительно тих. Не столица, а музей под открытым небом — статуи, памятники на каждом углу: Вашингтону, Франклину, Колумбу, Данте, Жанне д’Арк и даже загадочным сфинксам. Все удостоились американского внимания, и всем нашлось здесь место.

После недельной дорожной сумятицы вежливость швейцара, радушие и улыбчивость консьержа особенно приятны были Анне. Давно никто ей не улыбался, не был ей рад, пусть даже только за ее деньги. Прошла по мягкому ковру коридора, расстеленному по всей его длине, освещенному приглушенным светом электрических ламп, в номер, который посоветовал ей занять консьерж, распахнула двери и зажмурилась от яркого света, льющегося из окон, за которыми высился рослый дуб, а на нем, Анна не поверила поначалу своим глазам, — белка. Быстрая, ловкая, с бусинками глаз, влажно блестевшими так ярко, что заметны были Анне даже на приличном от нее расстоянии. Буравчики… — почему-то вспомнилось ей это давно забытое русское слово.

— Глаза-буравчики… — произнесла она по-русски вслух, разглядывая белку.

Анна давно не чувствовала усталости до такой степени, чтобы валиться с ног. Давно приучила себя спать по три-четыре часа, словно кто-то на это время закрывал перед ее глазами дверцы или задергивал тяжелые шторы. И открывала их без тени сонливости и усталости, готовая к любым делам и неприятностям. А тут почувствовала, что шагу ступить не может, так выбилась из сил. Добрела до ванной комнаты, пугающе огромной, и, дождавшись, когда наполнится водой нелепо-круглая мраморная ванна, легла в нее, всеми клеточками тела наслаждаясь теплой водой, душистой от добавленного в нее жидкого лавандового мыла. Такого блаженства, густо приправленного усталостью, нахлынувшего на нее, накрывшего всю, как эта вода в воздушно-пушистой роскошной пене, она давно не испытывала.

Лежала так долго, что потеряла время.

Мягкий халат, пушистое полотенце. Эти мелочи, словно искусные лекари, щедро добавили ей настроения. Расчесала еще непросохшие волосы, порывшись в небогатом гардеробе, выбрала платье, то, в котором была, когда Джон привез ее в свой дом, обула красные туфли, лежавшие в полотняном мешочке с того самого дня, когда не смогла пройтись в них по улицам городка, в котором прадед Джона возвел памятник насекомому, и, испытывая острый голод, спустилась вниз.

Консьерж с легким поклоном и вежливой улыбкой распахнул двери, и к ней, вышедшей в яркие осенние лучи солнца, словно из неимоверной дальней дали, вернулось важное, огромное, полное смысла желание — жить.

Жить, жить, жить…

Горечь и отчаяние отошли. Ожидание радости беспричинно заполнило, нет, даже заполонило ее от ног до кончиков чистых хорошо уложенных волос. Впереди ей виделась дорога, подобная мягкому ковру, лежащему в полумраке коридора отеля.

И пойдет она по ней легко.

* * *

Капитолий был виден отовсюду. Без объяснений и указателей понятно — вот оно, самое важное здание во всем городе. Прошлась по парку, полному белок, весело и беззаботно прыгающих по деревьям, присела на одну из множества скамеечек — пение птиц, запах уже увядающих, доцветающих клумб, яркая желтизна осенних разлапистых кленов… Сидела, награждая себя этими минутами покоя, словно заслужила, заработала тяжким трудом и большими жертвами, наслаждаясь солнцем, которое не по-осеннему жарко припекало. Но все же голод заставил споро соскользнуть с надоевшей, ставшей ненужной скамьи и, сладко прижмуриваясь на все, что видела вокруг, идти по начинающейся прямо здесь, манившей ее своей ликующей легкостью дороге.

В кафе, притененном роскошной зеленью деревьев, выбрала жареные овощи с макаронами и на десерт рекомендованный официантом молочный коктейль. Никто ее не торопил, никому она не мешала, не была лишней и не занимала ничье место. Анна была одна и была счастлива этим. И вновь прошла по парку, по-детски удивившись красоте булыжников, выложенных мозаикой в форме стрелок компаса, побродила по городу без цели, просто так, как гуляют праздные, ничем не обремененные люди, переходя с одной улицы на другую, еще более уютную, манящую. И остановилась, пораженная, перед вывеской, расписанной золотистыми китайскими драконами с причудливыми, напоминающими пауков иероглифами — никак не ожидая такое здесь увидеть. Такое неожиданное, такое не нужное, такое больное напоминание о прошлом — с его стылым ночным холодом зимой, с жаркими, душными летними днями. С его нищетой и страхами, с его счастливыми днями с Лео, с матерью, когда та была жива, с ее похоронами, с отцом, безнадежно пытающимся найти работу…

Немного постояла, чуть прикрыв-прижмурив глаза, ожидая, когда сердце, толкнувшись испуганно-удивленно, успокоится. И, испытывая чувство невозвращенного долга, немного поразмышляв, потянула на себя отполированную ладонями ручку двери.

Ничего не видя с яркого света улицы, остановилась на пороге, чуток подождав, пока привыкнут глаза, огляделась — небольшой зал, окрашенные в красный цвет стены, на стенах вышитые шелком по шелку картины, на полке над барной стойкой, чтобы дело процветало, — позолоченная статуэтка толстого, лысого, добродушно улыбающегося божка, приносящего богатство, веселье и счастье. Столы без скатертей с салфетками из рисовой соломки под горячее, рядом прихваченные вместе легкой шелковой ленточкой палочки для еды. Села