Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Анастасия хорошо понимала, что чувствует Анна, и время от времени поглаживала ее руку ладонью, повторяя:

— Я здесь… Я рядом…

Я столько писем писала — и на адрес, что вы в русскую газету давали, — на авеню Жоффр, и в Красный Крест… И через благотворительный фонд дочери Льва Толстого Александры в Америке пробовала. Ее фонд отлично разыскивал русских по всему миру. Мне Митю отыскал, а вас, к сожалению, не смог… Но полноте о прошлом… Теперь ты, моя маленькая Анюта, рядом…

Анна ощущала себя рядом с сестрой жадно счастливой. Теперь, сейчас. Бесконечное ее одиночество наконец ахнуло от нее куда-то в сторону. Ей захотелось погладить Анастасию, как маленькую девочку, по голове, или, наоборот, чтобы Анастасия погладила ее. Судорожно, по-детски, вздохнула, отгоняя вздохом близкие сладкие слезы:

— Мама себя винила, что отпустила тебя… Вдруг на погибель… Как жаль, что письма не доходили к нам, — японцы, потом гражданская война у китайцев, потом… О!.. Много чего… Потом мы и вовсе не бывали в квартире на авеню…

Все еще ошеломленные, они всматривались, вслушивались, узнавая друг друга через многие прожитые врозь годы. Звук голоса, поворот головы, то, как смеются, как молчат, — все с изумительной ясностью говорило об их родстве, об их кровности…

Маленький домик в пригороде с задним миниатюрным двориком, с плетеными креслами под навесом, похожими на те, что остались стоять на террасе дома Джона, своим видом коварно напомнившими Анне об Алабаме. Но все же им не удалось ее смутить.

Терраса, веранда, Джон… Это прошлое…

Теперь только настоящее.

Они сидели и говорили до тех пор, пока звезды, еще недавно высоко стоявшие в небе, склонились к темному его краю, а потом и вовсе исчезли. Было так тихо кругом, словно во всем мире не было никого, кроме двух сестер, сидевших в плетеных, поскрипывающих при каждом их движении креслах.

Уснула Анна, только-только коснувшись подушки, но тотчас проснулась, словно кто притронулся к ее плечу и настойчиво потряс, позвал по имени. Она увидела, как темная туча, закрывшая собой небо, потихоньку уходит, словно тает, открывая огромный кусок пронзительной синевы. А в этой синеве отчетливо, так же ясно, как видела она себя, стоящую на террасе домика Анастасии, появился Ангел. Ангел приблизился и стал рядом с ней, взглянув на нее немного сбоку и улыбнувшись краешком губ…

Анна не то чтобы забыла, она вообще не знала о том, как это проснуться утром в ожидании счастья. Немного полежала, нежась, купаясь в этом чувстве, с закрытыми глазами прислушиваясь ко всему, что происходило в доме, — к тихим шагам Анастасии, к легким постукам посуды, к щебету птиц за окном, не столь громкому и разнообразному, как в Алабаме, скорее даже малозаметному, однообразному, но отчего-то до боли милому, знакомому.

На кресле рядом с кроватью для нее был приготовлен теплый длинный халат. Прижалась к нему лицом, с биеньем сердца вдыхая его запах — родной, самый родной на свете… Накинула халат и, привычно откинув волосы, поторопилась навстречу запаху кофе…

— Доброе утро! — выдохнула, остановившись на пороге кухни. — Теперь я знаю, что у счастья есть запах — запах кофе!..

Анастасия посмотрела на нее с той ласковостью во взгляде, от которой щемященежно сжимается сердце, и голосом, до боли напоминающим голос матери с ее особенной интонацией, произнесла, словно уврачевала:

— Я все же отгадала точно твое пробужденье. Кофе только что поспел… Входила к тебе, хотела разбудить, но жаль стало твоего сна…

Подошла к Анне, осторожно убрала со лба прядь волос, прикоснулась кончиками пальцев к щеке:

— Тебе кто-нибудь говорил, что твои прекрасные голубые глаза достались тебе в наследство от бабушки, папиной мамы? Я помню, она повторяла, что у нее были глаза, как анютины глазки, которые сочетают в себе красоту и радость жизни… К тебе перешло… Теперь к столу. Кофе, как полагается, по-французски, а блины, как полагается, по-русски.

* * *

…Вокруг русской церкви, уютной, старинной, по-домашнему маленькой, несмотря на холодную погоду и на то, что до службы еще был добрый час, собралось немало прихожан. Стояли группами, парами и поодиночке, беседуя или ожидая кого-то. С Анастасией здоровались, мужчины кланялись, церемонно приподнимая шляпы, улыбались, приветливо оглядывая. Дамы подходили с поцелуями, знакомились, протягивая Анне руки в перчатках.

Они прошли вглубь церковного двора, к задней стороне, где на доске кнопками, вразнобой, были прикреплены объявления о поисках работы, жилья и других нуждах русских эмигрантов. Быстро отыскали недавно вывешенное, не обрызганное вчерашним дождем объявление пожилой пары, которой необходима была помощь в покупке и доставке продуктов.

— Это совсем недалеко от моего дома, — вчитывалась Анастасия в адрес, высвободив из-под кнопок аккуратно обрезанный клочок бумаги. Свернув пополам, она положила его в сумочку:

— Нам повезет, если мы получим эту работу… После службы и зайдем…

Храм был полон. Последний раз Анна была в храме еще в Шанхае, и потому замерла у порога, но не от робости, а удерживая себя от восторга, сродни тому, который подтолкнул ее когда-то броситься в стог сена на той далекой-предалекой заимке.

Все вокруг было празднично — торжественен и строг голос священника, торжественны огоньки свечей, торжественны лица прихожан. Дышалось легко. Анне сразу припомнилось слово — благодатная… Благодатная сила, благодатная молитва, благодатная жизнь…

О такой жизни были и ее молитвы, и об отце, и об Анастасии, и о тех родных, кто уже на Небесах…

Впервые молилась светло и легко, без горьких и унылых слез. За все, что было, за все, что приобрела. И из церкви вышла торжественно-тиха, боясь расплескать это чувство лишними движениями или громкими словами.

Шли неспешно, наслаждаясь прогулкой по кривым, трогательным в своей замшелости улочкам. Анна, помня, какое просветленное лицо было у Анастасии в храме, осторожно спросила:

— А Дмитрий? Отчего он умер? И как ты смогла пережить это? Как научилась жить без него?…

— Жить без него? — Анастасия переспросила, словно не поняла. — Он всегда со мной. Пока дышать буду.

Лицо Анастасии при этих словах на мгновение как-то по-иному, почти радостно оживилось. Но тотчас вернуло прежнее, без особой грусти выражение спокойной уверенности:

— Его сердце не выдержало. Когда началась война, среди нас было много споров — кто считал, что нужно бороться с фашистами вместе с красной Россией, с коммунистами, другие вообще никого не хотели ни защищать, ни поддерживать. А мой Дмитрий глубоко скорбел о том, что, когда немцы снова напали на нашу родину, он лишен возможности защищать ее. Но мы помогали, как могли. Мы работали в подполье, были в