Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

он желал бы умереть, пусть даже возле самой убогой русской избы… Доползти и умереть… И еще он очень переживал, что ничего не знает о судьбе Марии, его тетушки по отцу. Она помогла мне и Зинаиде, мама Дмитрия, бежать из России. Спасла нас… Он ее очень любил. И я, похоронив Митю, решила, что съезжу. Похожу, посмотрю. Вдруг что узнаю. За счастье почту, если кому помочь смогу. А Бог приведет, то и подышу тем воздухом, о котором тосковал мой Митя… Поезд недавно пустили — Москва — Ницца…

— Когда? — только и смогла спросить Анна.

Австралия

Письма от отца из Австралии добирались долго. Он писал подробно, обо всем, вкладывая в конверт свою фотографию или открытку с видами далекой жаркой страны с невиданными животными и ядовитыми змеями. Писал, что помогает Анатолию по мере своих сил, что скучает и боится не увидеть, что часто снится мать, что нет без нее ему успокоения…

Сестры долго рассматривали его родное состарившееся лицо, удивлялись голым стволам величественных эвкалиптов на открытках, словно нарочно дочиста ободранным, умилялись невиданным ими прежде ни на одной картинке зверькам коала. И писали в ответ так же много и подробно: о своих хлопотах, о вечерах в русском клубе, о службах в церкви, о благотворительных обедах. Так, чтобы отец прочел письмо не в одну минуту, а читал долго — одну страничку за другой…

Фотографий, где был бы Анатолий, отец не присылал, хотя не было ни одного письма, в котором он бы не рассказывал о его делах, об успехах, позволивших ему взамен фанерной продуваемой ветрами развалюхи строить дом, в котором у отца будет своя спальня. Сестры передавали в каждом письме Анатолию поклоны и благодарности за его внимание к отцу, желали всяческих удач и здоровья.

Зима прошла неожиданно скоро. Анна, каждое утро отрывая листик календаря, с замиранием сердца отмечала, как стремительно близится день отъезда Анастасии, намеченный на май. Даже не успела приобрести привычки просыпаться от дивного запаха кофе по утрам, как и впервые, испытывая яркое счастье пробуждения… И вот он, так близко, так рядом, — отъезд Анастасии. И ее, Анны, — в Австралию.

Анастасия варила кофе на медленном огне в красной турке, ни единого раза не позволив Анне проснуться первой. Иногда Анна, грея о чашку с горячим кофе руки, удивлялась: спит ли Анастасия, или специально сидит на кухне, чтобы, уловив момент ее пробуждения, тотчас ставить кофеварку на огонь? И признавалась, что очень ценит эту заботу, напрямую связав ее с понятием счастья.

Весна щедро расцветила все вокруг. Зацвел каждый кустик и каждое дерево в саду Анастасии, которая чем ближе был день ее отъезда, тем выглядела более взволнованной. Как-то раз Анна, внезапно проснувшись, тихонько прошла на кухню напиться и увидела бродившую в халате по саду сестру. Утро было прохладное, росистое, в легкой, еще прозрачной синеве, не успевшее потеплеть после ночи. Только-только на востоке проглядывалась заря, обещающая первые беспомощно-тонкие и несмелые лучи солнца. И в этом тихом царстве Анастасия, прохаживаясь от дерева к дереву, казалось, говорила с ними.

Прощалась.

Анна не стала ее окликать, не стала мешать, отчетливо поняв, что собирается Анна в Россию не на короткое время, не в гости — навсегда.

* * *

…Николай Владимирович, услышав от Анны о решении Анастасии ехать в советскую Россию, не поддержал об этом разговора, но, когда Анна, вернувшись с покупками, стала прощаться, предложил ей присесть. Он выглядел как человек, который набирается смелости сказать одну из тайн своей души, но еще не уверен, нужно ли ему это делать. Анна смотрела на него, не зная, как быть — поощрить его своим пристальным вниманием или, наоборот, развеять его желание легкомысленным вопросом о погоде. Но Николай Владимирович решился:

— Мы имеем честь принадлежать к первой волне эмиграции. Мы старались всеми силами сохранить русскую культуру. Более того, поначалу мы жили при собранных сундуках, ждали только одного — возможности вернуться в родную Россию. Казалось, еще немного — и большевики падут, придет конец хаосу, и мы тотчас, не теряя ни минуты, отправимся домой. Но, как вы знаете, была не только первая волна, а еще и вторая, и третья… Я долго думал, мечтал — приеду в Москву, стану на колени, поцелую землю… Каково сейчас тем из русских эмигрантов, кто, возвращаясь, целует русскую землю, а уже через три месяца, может быть, проклинает… Но знаете, Анна, это не меняет дела. И я рад за вашу сестру. Дай ей Бог здоровья, буду молиться о ней… Я же уже не лелею иллюзий. Я теперь француз, здесь и упокоюсь.

Он оживился, словно выполнил тяготивший его долг сказать то, что может сделать более решительным безрассудный шаг Анастасии, и, испытывая некоторое облегчение, трогательно развеселился:

— Вчера в клубе услышал анекдот… Знаете, французский, но придуманный обязательно русскими. Послушайте… Как-то один книготорговец, предупрежденный о решении Дюма зайти к нему в магазин, желая польстить писателю, убрал с полок все книги, выставив на их место только книги Дюма. Дюма вошел в магазин и, оглядевшись, встревожился:

— А где же книги других писателей?

— Других? — переспросил его растерявшийся продавец. — Проданы.

И, дождавшись, когда Анна весело отсмеется, подвел итог:

— У нас теперь на завтрак кроусаны вместо каши, а быт, знаете ли, дорогая Анечка, это не только один желудок, это еще и душа. Да-с… Без быта невозможно и рождение писателя, так что один Дюма остался, остальные все проданы… У меня с Зиночкой нет надежд ступить на землю предков. Моя мама и я родились в Пензе, и моя русская бабушка там родилась. У нее было много братьев и сестер, которые остались жить в этом городе. Но я не знаю ничего об их судьбе. Давно нарушено наше привычное течение жизни, ушло спокойствие и счастье, осталось только их предчувствие… Но она внутри нас — Родина. Она частица тебя, твоей души. Она помнит нас и, уверен, тоскует, что нас нет…

И тут же, спохватившись, что слишком разоткровенничался, церемонно поинтересовался: не наскучил ли он Анне своим нытьем?

— Что вы! — Анна была растрогана признанием старика. Пока Николай Владимирович говорил, она думала о своем отце, о матери, чья могилка одинока и не ухожена и навсегда осталась в чужой земле. О могиле деда в родной заснеженной земле, из которой бежали. И теперь не найти, сколько ни старайся, той могилы, потому что даже название станции истерлось в страшном круговороте событий… Ласково