Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

После застолья Анна вышла с отцом на террасу уже в ночную бархатную темноту. Слышно было, как Анатолий, убирая со стола, постукивал посудой, шумел водой.

— Ну, как живем? Живем… Словно в гору с мешком идем… Но это я так, устал всю жизнь скитаться… А вообще — грех жаловаться… Анатолий, как вол, работал, да и теперь работает. Знаешь, пока начинал — учился ремеслу, бригаду набирал, много всякого перенес. Я помогал, конечно, но по мелочи — сварить, постирать, продуктов достать. Он приходил, с ног валился. Как-то признался, что от усталости тогда ему казалось, что у него мышцы от костей отстают… Но теперь в своем доме живем…

Сидели и говорили обо всем, порой перебивая друг друга, с полуслова понимая все, даже не высказанное до конца. Отец, время от времени сокрушался из-за Анастасии:

— Куда поехала? Мало настрадалась? Страна безбожная, к тому же войной разоренная, человеку исчезнуть в ней без следа очень даже просто…

Потом снова переходил на Анну, интересуясь ее жизнью в Америке, во Франции, но особенно тем, как они — две сестры — встретились, как узнали друг друга. А на словах, что Анастасия очень похожа на мама и что Анна никак не могла бы ее не узнать, потому что к ней по перрону шла мама, такая, какой она ее запомнила в далекой Драгоценке, надолго замолчал. И, не сумев справиться с нахлынувшим на него волнением, словно рассердившись на кого-то, махнув рукой, ушел в дом, оставив Анну на террасе одну.

Встреча с отцом, разговоры, усталость от долгого путешествия — все это требовало уединения и тишины. Анна сидела на сквознячке, слушая ночь, новые для себя звуки — далекие крики неизвестных ей птиц, непрерывное гудение комариных отрядов, шорохи крыльев летучих мышей, такие явственные, словно кто-то неподалеку от нее тряс куском кожи. Сами зверьки, охотясь за добычей, молниеносно появлялись из темноты и так же исчезали, не дав Анне времени испугаться. С распахнутыми в полете крыльями, как у драконов, они казались Анне огромных размеров. Но более удивляли цикады, которые не пели — орали, как по команде разом останавливаясь на доли секунды и вновь, словно переведя дух, поднимая ор. Сидела, слушая темноту ночи, коротко думала:

— Все, добралась… Дальше некуда…

* * *

Анатолий вынес зажженную на тарелке свечу, прикрыв ее от ветра стеклянным плафоном. Спросил, остановившись рядом с креслом Анны, можно ли присесть рядом.

— Анатолий, — ответила она, не сразу оторвавшись от своих мыслей, — несмотря на годы, вы нисколько не переменились. И в Шанхае спрашивали разрешения пройти в свою комнату, и теперь, на своей веранде… Что ж, извольте, буду рада…

Анатолий поставил свечу на пол возле ног Анны, опустился в скрипнувшее жалобно под его тяжестью кресло. Свеча тотчас очертила вокруг себя яркое желтое пятно, подчеркнувшее и без того непроглядную первобытную черноту ночи. На ее свет, словно на мед, со всех сторон, выныривая из черноты, налетели мотыльки с длинными прозрачными крыльями и маленькие, словно семена мака, мошки. Долго молчали, разглядывая их суету. Наконец, Анна на правах гостьи, вежливой обязанностью которой было проявить интерес к жизни хозяев, отгоняя от себя усталость, спросила:

— Как вы здесь? Прижились? Каково русское общество? Много ли из Шанхая? Я смогу здесь чем-нибудь заняться?

И по шороху, донесшемуся от соседнего кресла, поняла, что Анатолий легонько пожал плечами, словно в легком недоумении от вопросов или от того, что не знал, как покороче и правдиво ответить на них. Переменив положение ног, он глубоко вздохнул и, как подумалось Анне, посмотрел вдаль. Она уже хотела было рассмеяться над тем, как непросто дается ему эта беседа, когда Анатолий заговорил. Тихо, бесцветно:

— Здесь можно встретить кого угодно из русских. Хороших, плохих… Даже откровенных предателей, награжденных немецким железным крестом. Все в храмы ходят и говорят, что любят русских и Россию. Всех винят. Себя — нет. Любовь к России для них всего лишь оправдание предательства. Я с такими дел не имею. Много из Шанхая, Харбина, послевоенной Европы… Но я сошелся со старообрядцами, еще до гражданской перебравшимися в Китай. Живут, не ропщут… Народ они здоровый, жизнеустойчивый, работящий, умеющий выживать при любых обстоятельствах… А как поют!.. Я плакал, впервые слушая их…

Ветерок несильный, но порывистый рывком задул свечу, зашумел листьями эвкалипта, с тихим шелестом разом осыпавшимися на асфальт дворика. В наступившей темноте стали видны Луна и звезды, не столь крупные, как хотелось бы Анне, но кучные, тесные, с непривычными для глаз скоплениями, и медленно стал проступать, обретать очертания роняющий листья мощный эвкалипт на краю участка.

— Но если в целом обозначить, — дождавшись, когда стихнет ветер, продолжил Анатолий, — то русские в Австралии совсем не те, что в Шанхае. Здесь провинциально и тихо. Расстояния большие. Многие живут только своими домами, машинами, счетами в банках. Но есть и такие, для кого счет в банке превыше всего. На днях говорил с одним таким пройдохой, готовым хорошо нажиться на общественной земле, той, что община выкупила под Русский клуб, — место хорошее, земля дорогая. Он хочет снести старый клуб и построить на участке высотный жилой дом. В карман положит миллионы, а под клуб отдаст цокольный этаж. Многие, конечно, против, но не все. Правление клуба юлит…

Анатолий помолчал, словно подбирал слова, которые смогут помочь Анне точнее разобраться в конфликте:

— Я встретил его и говорю, что затея плоха, люди не для того собирали по фунту, чтобы ютиться в полуподвале. Убеждай не убеждай правление, а люди не отдадут землю, не захотят ютиться в полуподвале. А он в ответ — мой капитал убедит всех так, как я захочу. И такой философией здесь никого не удивить… Что касается австралийцев… Попался мне в руки школьный учебник истории из местного колледжа, полистал его и онемел — русские не били Наполеона, не победили Гитлера. Суворов разбойник и грабитель. Не нашел там ни Менделеева, ни Мечникова, ни Попова, ни Яблочкова. Но нашел Чайковского — и тот гомосексуал. Такой мерзкий бред… Зато все лучшее принадлежит англичанам… А в нас стараются найти одну только безнравственность, прибавляя к ней кому что захочется…

Анна слушала Анатолия внимательно, переживая вовсе не о своих надеждах и мечтах, границы которых год от года теряли свои очертания, перерождались, менялись или исчезали совершенно, не о каких-то звонких качелях счастья, все это давно отметено ею в сторону, а о