Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

А я французский подданный… У меня могли быть неприятности с японцами. Большие неприятности. Концлагеря и прочее… У меня не было возможности… И я плакал о тебе, Анна. Я часто вспоминал те груши и мои слова, что ты не будешь больше кричать от страха по ночам. Но я не мог приехать, чтобы спасти тебя… Моя вина, что я не взял тебя с собой, но я был уверен, что смогу вернуться… Прости…

— Лео, Лео, — видя как ближе к испугу меняется лицо его жены, заспешила прервать его Анна. — Я пришла к тебе безо всяких на тебя прав и без всяких претензий. Я долго думала — идти к тебе или оставить все как есть. Но решила, что, если ты оплакиваешь меня, тебе станет легче, когда ты узнаешь, что я жива. Я тоже думала, что тебя нет на свете… Но я молилась о тебе, как о живом. Так священник мне сказал… И я теперь очень рада этому. И счастлива тебя видеть.

Ее слова вызвали в глазах Лео блеск близких слез, похожих на испуг.

— Что она хочет? — громко спросила, не выдержав паузы, державшая под руку Лео жена. — Она просит денег? Дай ей денег, и пусть она быстрее уходит…

Она думала, что Анна не знает французского.

Услышав голос жены, казалось, Лео выдохнул, с облегчением найдя предлог отвести от Анны взгляд, ничего не отвечая на ее слова.

— Нет, мадам, — тотчас легко повернулась к жене Лео Анна, — мне не нужны деньги. Я пришла сказать, что очень рада, что Лео жив.

Замешкалась, успев понять, как не к месту теперь будет ее объяснение этой даме, что она беспокоилась, что Лео ее оплакивает, ничего не зная о ее судьбе. И что она, в первую очередь, хотела избавить его от возможных печали и терзаний. И поняв никчемность своих признаний, замолчала, чувствуя себя непрошенной, ненужной. Почти жалкой.

Теперь Лео смотрел на нее с вежливой улыбкой, и Анна заметила, как успокаивающими движениями он поглаживал кончиками пальцев руку жены, которая после французского Анны приобрела вид обиженный и невинный.

Анна смотрела на стоящих перед нею супругов, будто художник, сотворивший полотно и оценивающий конечный результат. Она ждала чего-то еще — может быть, пары слов, которые сделают ее приезд сюда не столь плачевно-ненужным. Но Лео молчал, продолжая улыбаться радостно-принужденно.

Еще мгновение — и Анна улыбнулась веселой, какой-то даже безжалостной к ним улыбкой и тихо, словно бочком, отошла от них. А потом, совершенно освободившись от неловкости, чувствуя на себе их взгляды, пошла не оглядываясь, стараясь не задохнуться от нервного смеха и невесть откуда подступавших ненужных слез. Она шла по асфальтной дорожке, обрамленной цветущими кустами, к оставленной на обочине машине Анатолия, слыша, как деловито стучат каблучки ее красных туфель, обязанностью которых было привести ее к счастью.

* * *

Доехала до дома быстро, словно дневные происшествия разом стерли ее робость и неуверенность автомобилиста без опыта. Зарулила во двор, как раз когда отец, весь день карауливший ее в кресле на веранде, собирался пойти в дом. Он не знал, куда Анна уехала утром, но догадывался. И был взволнован. Подождал, когда она подошла к нему и в изнеможении опустилась рядом в кресло.

— Папа… — начала Анна с застенчивым смешком, не глядя на отца. — Мне казалось, что меня невозможно ничем удивить. Но я удивлена сегодня до крайности. Все, что я сегодня сделала, было словно для того, чтобы удивить саму себя…

— Вот и славно, что удивилась, — отец ласково-осторожно погладил ее по спине. — Это мне уже нечему удивляться, а тебе нужно и удивляться, и смеяться. Пойдем в дом, пообедаем, поговорим не торопясь. Винца выпьем…

Пахло чрезвычайно вкусно. Анна почувствовала, как голодна, как нестерпимо хочет есть. И как при этом опустошена и вымотана событиями дня. И как рада — до счастливого вздоха — вернуться домой…

К отцу, к Анатолию…

— А ты чего хотела? — отец, несмотря на равнодушие, с которым встретил рассказ Анны, все же был огорчен реакцией бывшего зятя на неожиданное появление перед ним Анны, но и полностью его оправдывал:

— Явилась словно снег на голову… Это все ваши женские сантименты — вдруг ему было больно, когда он умирал? Вдруг он сидит и думает-переживает, что я убита?… Тем более это глупо с твоей стороны, после того как видела его свадебную фотографию… Да Бог с ним, с Лео… Француз он и есть француз — легкомыслен и забывчив. Ты-то как? Что ты пережила?

— Папа, — потянулась к нему рукой, чтобы надежнее успокоить и придать вес своим словам. — Огонь, если и бушевал в моем сердце на французский манер когда-то, полностью погас, осталось одно пепелище, которое и заставило меня ехать с утешениями, в коих, это даже мне весело теперь понимать, никто не нуждался…

И вдруг, опасно задрожав губами, жалобно добавила:

— Жена его на меня смотрела, словно на нищенку, — брезгливо и жалостливо…

Но тотчас встряхнула головой, отгоняя от себя все, что произошло за день, и все свои впечатления от пережитого:

— Закрылась рана — забыл о боли… Так сказал мне когда-то один замечательный человек. И я рада, что эта рана по имени Лео теперь закрылась в моей душе… И я хочу одного — покоя. Я устала трепетать в этой жизни, как пламя свечи на сквозняке. Мне, как какой-то лодчонке в половодье, все время нужно было плыть и плыть, стараясь удержаться наплаву. Я устала, папа, плыть и плыть всю жизнь! Я покоя хочу как награду…

— Мудрые слова, — торжественно-грозно поднялся отец, неуклюже отодвинув подальше от себя стул. — Судьба благословила меня, дав дожить до седых волос. Сколько людей на моих глазах умерло раньше, чем смогли поседеть их волосы. Не счесть. Конечно, за эти годы я много перенес горя и похоронил любимую… Я старик и вечно жить не буду, и теперь, когда не вижу препятствий, хотел бы успеть благословить дочь и дорогого моему сердцу человека… Чего замерла? Не мое это, скажешь, дело? Вздор! Покамест я отец, я знаю, что лучше для дочери! А вы — гордые самодоволы. Ни туда ни сюда, а как листья сухие по ветру… Глядеть на вас, глаза слепнут. Словно в жмурки играете…

Анна опрокинулась в смех:

— Папа! Как вы все повернули! Разве… — она не успела договорить, Анатолий вошел в дом и бросил тревожно-испытующий взгляд на разом притихших Анну с Иваном Силуяновичем.

— Анатолий! — отец Анны, словно карточный шулер, застигнутый врасплох, оживился чрезмерно. — Ждем тебя, ждем… Мы