Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Анатолий еще раз оглядел обоих проницательным, даже слегка насмешливым взглядом. И этот его взгляд непонятно почему рассердил Анну. Она принялась за мясо в своей тарелке с такой злой энергией, точно это Анатолий сегодня обнял ее одной рукой, второй одновременно придерживая жену. Но, не сумев с ним справиться, отложила прибор в сторону. Прищурив саднящие от непонятного раздражения глаза, она как можно беззаботнее взглянула на Анатолия.

Тот сидел мужиком, в котором уже никак нельзя было угадать бывшего принца с чуть поседелыми висками, танцевавшего с ней три танца подряд. Видно было, как он устал, как отяжелело его тело, как безжалостно стерло время остатки молодости на его лице. Эта усталость ощущалась в нем, как едкий запах дыма в столовой от жаровни, на которой отец готовил мясо.

Анатолий, почувствовав на себе ее взгляд, поднял тревожно-выжидательно глаза. И Анна, совсем запутавшаяся от всего, что с ней произошло, вдруг выпалила:

— Так вот, Анатолий, папа хочет нас благословить, а вы еще мне не признались и предложения не сделали. Когда решитесь?

Отец, близкий к обмороку, замер на пороге, чуть не выронив из рук тарелку с мясом для Анатолия. Он никак не ожидал от Анны такого и не знал, как теперь ему быть.

Анатолий глянул растерянно, словно Анна вылила на него ни с того ни с сего ушат воды, и мгновенно превратился из усталого мужика в испуганного взъерошенного мальчишку. Чуть привстал со стула, зачастил словами:

— Ах, черт меня возьми!.. Какие вы вопросы задаете! Какие вы вопросы задаете! Вы это серьезно?

— Совершенно, — Анна задиристо, даже по-хулигански, подняла, словно для тоста, бокал вина, глядя через него на Анатолия дерзко, с вызовом, словно человек, оставивший за собой последнее слово. Но ей недолго было суждено оставаться дерзкой.

— Простите… Не может быть! — ошеломленный, сбитый с толку, стараясь сохранять независимый вид, вконец расстроился Анатолий.

— А вот представьте, — не унималась Анна. Анатолий, отодвинув от себя тарелку, в упор посмотрел на нее:

— Это будет мой счастливый день. Вы мне очень нужны… — И под взглядом Анны, разом потерявшим дерзость, понял, что нужно еще что-то сказать, простое, но значительное:

— Самый счастливый… Навсегда, навеки.

И повторил:

— Вы мне очень нужны…

Анна почувствовала, как в груди у нее стало тесно. Очень много несказанного слышалось ей в этих произнесенных чуть сипло словах — и обид, и тоски, и разочарований. Горечи о всем несбывшемся, утерянном. И еще о том, что ничто из пережитого не повлияло на его отношение к ней.

Немного закружилась голова. Только и сумела, что опустить глаза вместо ответа. Но вдруг поднялась, потянув за собой Анатолия, и встала на колени перед отцом, в полной растерянности все еще державшего тарелку с прожаренным, как любил Анатолий, куском мяса.

— Благослови нас, папа… Ибо не было мне жизни без него… — сказала просто и торжественно.

Отец заспешил-заторопился, снял икону, бестолково отодвинув стул ногой, который упал, громко стукнувшись спинкой об пол. Но стук этот не нарушил торжественного ожидания на лицах Анатолия и Анны. Отец поднял к груди образ:

— Благословляю вас ликом Богородицы на брак, дети мои, и желаю счастливого семейного пути, который вы заслужили. И пусть мои слова и Покров Богородицы оберегут вашу семью от горя и страданий…

Трижды перекрестил иконой сначала Анну, затем Анатолия. И еще раз трижды, но уже обоих, тем самым соединяя их вместе. Потом поднес икону для поцелуя, начав с Анны, и напоследок произнес торжественно-строго:

— Господь Иисус Христос сказал: «Оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью». Вот и вы уже не двое, но одна плоть…

Закончив, он придирчиво оглядел их, стоявших на коленях, словно проверяя, должным ли образом подействовало на них только что произошедшее таинство, и, увидев на их лицах одновременно некое подобие восторга и удивления, тот самый нужный, настоящий отблеск торжественности, заговорил, смеясь глазами, благодушно-радостно:

— Лучше бы было, конечно, благословить вас утром, с лучами солнца, что новый день начинают. Но рад, очень рад такому неожиданному сюрпризу. Порадовали меня, дети мои, живите счастливо и долго…

И кинулся поздравлять Анатолия, называя его на все лады — зять, зятенька, — и рассмеялся, раскрывая объятья для дочери:

— Вот ты какова!.. Не ожидал, не ожидал… Теперь дело за батюшками да за свадебкой. А давайте закатим теперь пир на весь мир! Да по-русски! Чтобы много гостей… В новом прицерковном храме, чтобы традиции соблюсти… С хлебом и солью…

Он торопился говорить сам, понимая, что Анна с Анатолием, притихшие, были слишком взволнованы произошедшим, чтобы отвечать ему. Сидели за столом, словно не веря тому, что только что свершилось, восторженно и удивленно оглядывая друг друга.

Долгий необычный день дотянулся до заката. Длинные тени прочертили косые полоски от ближайших эвкалиптов до самых окон. Она думала, что едва приляжет, закроет глаза и тотчас уснет. Но сон спустился к ней лишь на рассвете.

Отец

Стороннему человеку могло показаться, что в их жизни мало что изменилось. Как и прежде, Анатолий очень рано вставал, тихонько копошился, чтобы не разбудить ее с отцом, и уезжал на свои разбросанные по всему побережью объекты. Но если раньше Анатолий старался быстрее пройти мимо нее, для вежливости добавив после приветствия несколько слов о жаре, об испорченных кенгуру посадках или общественных хлопотах по строительству Русского клуба, то теперь подробно говорил о всех своих делах и планах, и мечтах. А проснувшись, Анна находила у своей кровати свежесрезанный цветок розы, или коробку шоколадных конфет от кондитера мексиканца, или чудесный, почти невесомый шарф, в который обязательно была завернута маленькая изящная коробочка с золотым колечком или подвеской…

День, жаркий и длинный, коротали вдвоем с отцом по-прежнему, в неспешных малозначительных разговорах, ожидая возвращения Анатолия. Но после ужина отец, стараясь чаще оставлять их наедине, садился писать письма к Анастасии, а Анна с Анатолием располагались в креслах на веранде в ожидании спасительной ночной прохлады. Слушали сумасшедше-громкий хор цикад и, узнавая как можно больше друг о друге, вспоминали свое, важное. Но более всего, не тревожа память о горько пережитом, годы беззаботные, детские, юные.

Анатолий при этом всегда поглядывал на Анну, проверяя, не скучно ли ей. Но та слушала его с самым искренним интересом.

— Сосны плачут янтарными слезами, когда наступает жара, запах смолы тогда яркий, стойкий… — лицо Анатолия преображалось, становилось одухотворенно-задумчивым, и легко можно было представить, каким оно было у Анатолия