Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

— Не очень-то веселый, что и говорить, вид из распахнутого вами передо мной окошка, а совершенно обыденный. А как бы мне хотелось, чтобы было очень мило, благородно, покойно… Даже если ничего такого нет, придумайте, пожалуйста… Крайне необходимо.

Анатолий весело рассмеялся:

— Придумывать ничего не нужно. Не скажу, что жизнь здесь — песня, но нет войны, нам не грозит смерть. Нет морозов, при которых в одну ночь погибнешь, не имея дома. Здесь можно жить так, как ты хочешь, даже под открытым небом. И встречаться с тем, с кем хочешь… Вот такой он — этот край. Предел обетованный… Наше последнее убежище…

Вот он, взгляни — перед тобой…

Лео

Зима пришла холодная, сырая. Анна мерзла, куталась в теплые вещи. Анатолий купил ей глубокие войлочные тапочки выше щиколоток и просторную из овчины жилетку. Это спасало, пока не начались дожди, принесшие с собой всепроникающую сырость. Дожди шли почти без перерыва и днем, и ночью — холодные, обильные. С ветром порывистым или лились сплошной стеной с небес, под которой деревья вековые могучие гнулись до самой земли. Если бы кто-нибудь сказал Анне о таком каждодневном с небес водоизвержении, не поверила бы.

Дождь, дождь… Безрадостная картина, тоску навевающая.

Больше всех от сырости страдал отец, чью постель, прежде чем уложить его, Анна прогревала горячим утюгом. Это было хлопотно, но необходимо. В сырой постели старику трудно было согреться. Однажды, случайно оказавшись на распродаже подержанных вещей, она увидела у итальянки удивительное приспособление — сковороду на длинной ручке с плотно прилегающей крышкой и отверстиями по ее краю. Не сразу поняла, что это, и остановилась, заинтересованная. Удивительная сковорода оказалась не чем иным, как грелкой на угольях для просушки постели. Приобрела не торгуясь, и каждый вечер, разогрев уголья, быстрыми движениями, словно гладила белье, сушила-согревала постель отца. Прогретая сухим жаром, она нравилась ему. Ложился в нее, покряхтывая от удовольствия, и становился многословен:

— Так славно заботишься обо мне, Аннушка… Я сам себе надоел такой, каков есть — больной и слабеющий… Но еще многое помню — вот вкус черного хлеба помню, вкусен, особенно, когда свеж и солью посыпан… Все больше из детства помнится — там не страшно, не отворачиваясь смотрю туда. И картинки, словно в калейдоскопе, возникают перед глазами — набухшая почка, туман утренний, грибы, красавцы такие, мы с матушкой собирали… Там свежо, зелено, ландыши, птицы поют и белки… Нужно голову поднять вверх и смотреть… Терпеливо смотреть… Обязательно увидишь…

Потом он засыпал, прикрыв голову одной рукой, как если бы защищался от побоев.

* * *

От Анастасии вестей не было. Анна, встревожившись не на шутку, писала знакомым во Францию, спрашивала, знают ли они что-нибудь, но и от них не получила ответа. Весточка пришла от Николая Владимировича, которого Анна не осмелилась утруждать письмами. Тот писал, что Анастасия звонила, спрашивала дополнительные данные о его родне в Пензе. И что у нее все хорошо, что она отослала уже несколько писем в Австралию. Николай Владимирович выражал уверенность, что письма Анастасии вскорости должны преодолеть столь огромные расстояния и добраться к ним.

Все вздохнули облегченно — не сгинула, не пропала наша Анастасия. Жива!

Анна, словно на ней лежала вина, которую она стремилась отработать, со рвением взвалила на себя домашние хлопоты — мыла, стирала, готовила, стараясь окружить заботой и уютом этих так одичавших в своей холостяцкой жизни мужчин. Но Анатолий не спешил менять ни своего распорядка, ни уклада жизни. Сам готовил для себя на день перехватку и укладывал все в кожаную просторную сумку. Вставал раным-ранехонько в непроглядную зимнюю промозглую темноту, а возвращался, когда небо полыхало зимним красным закатом, взглянешь на который — и сам продрогнешь. Принял только одно новшество — перестал по дому ходить в башмаках, как это у них с отцом было заведено, переобувался в мягкие овчинные короткие сапожки.

Зато отец был рад вниманию дочери. Однако по-стариковски вредничал, если та заставляла его есть кашу, а не доедать, как он намеревался, кусок жареного мяса, оставшегося с ужина. И поворчав, отодвигал его от себя и принимался за кашу. Спорил с Анной, не желая менять рубаху по ее требованию, отговариваясь, что чистая, поглаживая при этом рубашку ладонями, не находя причины снимать, а потом с удовольствием облачался в чистую, поданную Анной, и благодарил, объясняя свою несговорчивость тем, что не хочет, чтобы она на него, старика, много тратила сил.

Внутренний неуют Анны, который она чувствовала из-за того, что живет с отцом, по сути, у чужого человека, полностью взявшего на себя заботу о них, постепенно исчезал. Анатолий был впереди них, а они — в подмогу ему. Как выражался отец, в воодушевленье. Он часто ни к селу ни к городу витиевато напоминал Анне:

— Годы берут свое, как бы мы ни бодрились. Нет тех свежих чувств, нет той радости жизни, наслаждения прекрасным, что были в молодости. Знаю, что превратился в ворчливого сухаря. А как иначе? Сколько пережито! Этот груз беспощаден, он давит. Обреченность все яснее, и наглое ее лицо из мрака неизвестности все ближе и ближе к тебе… Да, Анюта, такова правда жизни… Господь с тобой и множество молитв…

Потом, наконец, решившись, заканчивал искренне, с чувством:

— А к Анатолию я бы на твоем месте бежал без оглядки… Лучшего человека и нельзя себе вообразить… Он мне более чем сын…

* * *

К концу декабря наконец-то Анна поняла тех, кто говорил, что Австралия — страна яркого, ослепительного солнца. От него, слепяще-белого, невозможно нигде укрыться. Такой зной, такая сушь, такая безнадежность, словно все живое иссохло, пожухло, испепелилось и никогда уже не возродится к жизни. Смотришь вдаль и видишь, как от земли струится, словно от кастрюли на огне, жаркий пар. И в его мареве колышутся высокие травы, вспыхивающие от самой малой искры, словно порох, и далекие в голубой дымке заросли эвкалиптов, и еще более далекие, призрачные, словно мираж, по горизонту горы.

Горластые попугаи, надоедливые мухи — рукой не отогнать, маши не маши, для избавления от которых придумали специальные висюльки из бус, нашиваемых по краю шляп, — колышутся при каждом движении, мух от лица отгоняют. От жары и насекомых отдохнешь только поздно ночью, на веранде, на сквознячке. И более нелепых праздников Рождества и Нового года, чем здесь, она не могла себе