Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

перестали яйца принимать, а от лавочки толку не много… Приемщик приедет, вокруг походит, посмотрит и говорит, что ваш товар не нужен… Не поймем почему. В церкви после службы разговор зашел, русские повсеместно стали фермы продавать, потому что жульничать не хотят. Что такое? Давай я расспрашивать… Нам и разъяснили, что приемщики яиц, чтобы не терпеть убытки, вынуждают фермеров опрыскивать яйца машинным маслом. Представь! Это чтобы консервация произошла. Масло проникает сквозь скорлупу, и яйцо долго не портится даже в этом климате. Но есть-то его ты будешь? Нет. Едят те, кто не знает. Запах выветривается. А не станешь с маслом химичить — не примут, скажут, что не нуждаются. Как с нами и было… Если власти про масло узнают, то приемщики в стороне. А на нас штрафы и прочие беды. Потому как напрямую никто тебе ничего не говорил и не заставлял… Так что, кто обманывать не пожелал, те выставляли хозяйство на продажу… Мы с Анатолием подумали и тоже продали грекам все, что имели. Анатолий теперь дома строит. Строительный бизнес у него. В стране этой нынче каждый себе новый дом желает, работы повсюду много. Русские, у кого бизнес строительный, разом вверх пошли на этих словах отец взглянул на Анатолия с нескрываемой гордостью. И закончил бодрым голосом:

— Иные русские, ты не поверишь, дочь, полдня только работают, а после обеда уже отдыхают. Столько зарабатывают, что и за полдня работы на безбедную жизнь хватает…

Это было время, когда полупустынная Австралия превращалась из захолустного придатка Британской империи, населенного европейскими иммигрантами и каторжанами, в самостоятельную счастливую страну. Австралийцы, чтобы подчеркнуть свою свободу, нередко при знакомстве говорили, что их деды покупали билет на пароход в Австралию себе сами. А чтобы чужаку до тонкости был ясен смысл этих слов, поясняли — каторжан корабли везли бесплатно, а свободный человек покупал себе билет на корабль сам. Они гордились своей страной и не терпели притеснений и чужаков. Нередки были случаи, когда переговаривавшимся между собой русским, не знающим английского, делали замечания, что им нужно говорить на английском, потому что это Австралия. Несмотря на таблички, запрещающие курить, курили демонстративно, пренебрегая мусорными тумбами, бросая все, что не доели или не допили, на пол. Ругались, в том числе и на понаехавших русских, как пьяные сапожники, но на английском. Потому их ругань для русского уха — словно набор звуков, никого не задевала, не беспокоила. Пусть себе…

* * *

Квадратный асфальтовый дворик в оторочке газона и торчащих по нему кустов с яркими жесткими, словно сухая лаврушка, листьями. За ним — дом Анатолия. Не из фибры фанерной, дунь — и развалится, таких не счесть было по всему пути — отец показывал, а из красного кирпича под черепичной крышей, с внушительными колоннами, нелепого, на взгляд Анны, вида. Снизу на две трети кирпич, сверху на одну треть — тонкий, в сравнении с кирпичной колонной, деревянный брус, поставленный на попа. Австралийский шик, не иначе. Крыша широкой шляпой низко надвинута на окна, по всей ширине дома терраса, увидев которую Анна заопасалась найти там плетеную мебель, напоминавшую о прошлом — и о Джоне, и о домике Анастасии. Но на ней стояли два кресла-качалки с круто выгнутыми деревянными подлокотниками и с перекинутыми поперек них клетчатыми пледами. Москитная дверь — сетка в железной раме, за ней другая — из тяжелого красного дерева с узкой полоской мозаичного стекла, которую Анатолий поспешно распахнул перед Анной, пропуская ее вперед.

Дом просматривался насквозь из-за больших, почти во всю стену окон и длинного коридора от входной двери к другой, на задний двор. В большой комнате круглый стол, на нем расставлены приборы — разномастные керамические тарелки, но с блестевшими новизной, чинно разложенными по бокам столовыми приборами.

Для Анны была приготовлена комната с кружевным балдахином от москитов над широкой, даже нелепой от такой широкости кроватью, с комодом и одиноким, возле кровати, стулом. На всем еще лежал отпечаток новизны, необжитости, неосвоенности. И Анне эта новизна особенно была приятна.

В душевой, от пола до потолка в бледном кафеле, ее ждало полотенце и пахнущий фабричной свежестью халат. Она была рада горячему душу, но, предупрежденная отцом, что бойлеры[17] рассчитаны не более чем на двадцать литров и горячая вода из них вытекает минут через пятнадцать, мылась, как солдат после побудки, и успела ополоснуться уже в первых холодных струях.

— Мы с Анатолием, когда сюда добрались, снимали углы и комнатки, жили вместе с хозяевами. Только пойдем мыться, две-три минуты — и нам стучат — выходи, ты уже помылся, — отец рассматривал ее с помрачительно-нежной улыбкой, словно боялся, что она — это сон, что моргнет глазами — и она враз исчезнет.

— Воды пресной здесь не хватает, экономить ее люди привыкли. Не Россия — колодцы выкопать здесь нелегко, слишком далеко вода залегает. В период дождей ее повсеместно собирают в баки, бочки и всякую иную посуду. И мы к такому привыкли. Живем хорошо, хоть и немного печально…

При этом улыбался светло и счастливо.

Смеркалось рано. Еще не глухая зима, но уже день коротенький, ночи длинные, непроглядные. Застолье с зажаренными на открытом огне кусками баранины и с морской диковинной рыбой, приготовленной по-русски, в высоком керамическом горшке с лавровым листом и яркой оранжевой морковью, далось Анне нелегко. Понимая, как старались отец с Анатолием, она пыталась съесть все, что ей на тарелку без устали подкладывал отец, не устававший рассказывать.

— Еда здесь не столь экзотическая, как в Китае, в основном рыба, баранина… Этой скотины здесь на вольных выпасах так довольно, что друзья Анатолия на своих акрах хлебом диких овец приманивают и потом на бойню увозят в больших количествах… Гораздо лучше всяческой охоты. Все даром, все без усилий… Хлебопекари нераспроданный зачерствелый хлеб им дают мешками, а взамен получают барашка откормленного…

Отец, передавая подробности, как прикармливают друзья Анатолия возле водопоя стада одичалых овец на выкупленных ими землях, радовался такому изобилию искренне, с блеском в глазах:

— Живут сытно и безбедно. Земледелие в этих местах вести невозможно, наши пробовали, а сады есть. Так вот… — На этих словах он торжественно замер и через секунду, словно фокусник, поднял отдельно стоявшее блюдо, прикрытое полотенцем:

— Манго! Анатолий специально к фермеру ездил, выбирал. Попробуй, Анюта, этот плод — я его называю «радость чужбины» — сладкий, сочный… А аромат! Слов не подобрать! Мы с Анатолием первый раз пришли на рынок, посмотрели вокруг — чего только нет,