Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

И ни капли дождя, ни единой горсточки снега, ни минуты прохлады.

Но она уже начинала любить эту, насквозь прожженную жарким солнцем страну.

* * *

…Они не слышали почтальона, который разъезжал по утрам на скрипевшем велосипеде от дома к дому, доставляя почту. Конверт, щедро облепленный марками с замеревшими на них в позе ласточек гимнастками, бравыми парашютистами с веселыми лицами и с красным перекрестьем серпа и молота, обнаружил отец, прежде по нескольку раз в день заглядывавший в пустой ящик, а отчаявшись, ограничил себя утренней слежкой за передвижением почтальона в панаме и в коротких, до колен, штанах. Пропустив появление почтальона и ни на что не надеясь, пошел, как он выразился, проведать ящик и вернулся почти бегом, размахивая конвертом.

Анастасия писала, что осталась в России, что влюблена в ее густые леса, синие озера, белую, снежную, морозную зиму. Что плакала, увидев васильки на краю желтого пшеничного поля. Что видела их дом, но внутрь не заходила. Его перестроили, но угадать былой облик она смогла. На месте фонарь под окном, да и сами окна прежние. Она не решилась взойти на крыльцо, бродила вокруг, то с одного угла, то с другого смотрела на чьи-то мелькающие тени в освещенных окнах. Что за люди, она не знает, но думает, что хорошие. Что многое из намеченного еще не исполнила, но нашла работу в библиотеке, что всем довольна и на душе у нее покойно. Что с нетерпением ждала весну, чтобы услышать пение соловьев, как не раз слышала в детстве. Напоследок справлялась о здоровье отца и просила их молитв…

Много раз перечитывали ее письмо, не зная, порадоваться за нее или опечалиться, не зная, что будет вернее. Анна боялась волнений отца от воспоминаний об их брошенном в спешке доме, а тот, неожиданно для Анны, после некоторого раздумья с тихой улыбкой произнес:

— А мне хотелось бы еще подышать свежескошенным сеном… Таким, как мы дышали в Драгоценке… Помнишь? — мечтательно смотрел он в ту дальнюю даль. Но тут же, спохватившись, что его слова вызовут у Анны горестные переживания, продолжил деловито:

— Притеснения судьбы не есть повод не любить своей Родины… Любить не грех, а долг… Я бесконечно признателен дочери за эту чудную картину нашей Родины. Отпишу ей особо… Знаешь, пренебрежение к своему — это почти исключительная русская особенность в сравнении с европейскими народами. Достоевский, как я помню, это отмечал. До кровавой революции эта особенность нас довела. Так жахнуло, что по всему свету разлетелись… Анастасия молодец. Меня никак не удовлетворяли газеты, газеты всегда врут. И про то, что делается в советской России, и про то, что русский народ бесследно исчез… Анастасии дома хорошо, и я рад. А моей душе здесь скучно. Но куда идти? Некуда. А жить только для брюха?… Хорошо еще, что ты со мной…

Встал, на что-то решившись, и поспешил в свою комнату. Вынес оттуда сложенную вчетверо газету и, не глядя прямо на Анну, протянул ей:

— Возьми… Анатолий настаивал, чтобы тотчас отдать ее тебе, чтобы ты знала, а я не хотел. Но сейчас решился. Судьбе грешно мешать…

Газета была изрядно истертая по углам, и было понятно, что долгое время она лежала под чем-то тяжелым, что сплющило до тонкости ее страницы, которые теперь с трудом разворачивались. Не понимая, в чем дело, Анна взяла, недоуменно поглядывая на отца в ожидании объяснений. Но тот молчал, глядя в окно с таким вниманием, словно ждал чего-то там, за ним.

На развороте главной англоязычной газеты штата, в самом его центре, на почетном месте, на цветном фото Анна увидела… Лео.

Постаревшего, но все такого же симпатичного, улыбчивого, сияющего счастьем рядом с девушкой в свадебном наряде. Она не удивилась, дважды обрадовавшись, что жив, что сама долгие годы, не зная ничего о его судьбе, всегда молилась за него, как за живого. Еще в Шанхае, когда кровь человеческая была дешевле воды, спросила у священника: как ей молиться за человека, о котором думает, что, скорее всего, его нет в живых? И старенький, прозрачный от недоедания священник спросил: видела ли она его мертвым? Нет. А кто-нибудь видел, говорил тебе об этом? Нет. Так и молись, как за живого, был его ответ. И, глядя на фотографию, она наполнялась благодарностью тому старенькому мудрому батюшке и была бесконечно рада, что Лео жив.

Под фотографией надпись: Лео Дюпонт, известный большими вложениями в строительство музея и театра города, со своей молодой женой. Пожелаем им счастья!

А дальше — сколько было потрачено на свадьбу, где будут проводить молодые медовый месяц… Это она прочла, перескакивая со строчки на строчку. Посмотрела на дату выпуска — прошло два года с лишним. Подняла глаза на отца:

— А почему ты сделал из этого секрет? Ведь я сама не была до конца ему верна — уехала с Джоном…

— Ну… — как-то задиристо, словно уличая в неточности дочь, мотнул головой отец. — Лео ты любила, а Джон — это только жалость одна… Не знаю — нужна ли она ему была? Вот в чем вопрос… А делал секрет потому, что никто не знает, как поведет себя любовь, которая теперь совсем ни к чему… Только тебя мучить.

Вдруг интереснее стало жить, зная, что совсем рядом, в паре часов езды, находится тот, о ком не переставала в глубине души молиться, смирившись с мыслью, что, скорее всего, его давно нет на белом свете. Еще один страх мучил ее при мысли о Лео — вдруг смерть его была лютая, свирепая…

Теперь душа освободилась, и можно облегченно выдохнуть.

Поначалу она склонялась к тому, чтобы поехать, увидеть, успокоить. Быть может, он тоже о ней плакал и переживал. Хотелось ему так о многом рассказать… Но стоило вспомнить о молодой жене, и решительность начинала таять, требуя новых, более весомых подтверждений необходимости во встрече. Но думать о встрече она не переставала.

Отец, по всему было видно, рассказал Анатолию, что Анне уже все известно о ее бывшем муже. В его взгляде, стоило только поднять на него глаза, читался вопрос — теперь ты знаешь, что решила? Но что она могла ему ответить, сама до конца не понимая, как быть? И потом, кроме шанхайского предложения поехать вместе в Австралию, ничего, хоть как-то определяющего их отношения с Анатолием, более не было. Кто она