Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

— Но особо нравилось мне, — еще более оживлялся под ее взглядом Анатолий, — в детстве бывать у моей тетушки, она во флигеле жила, рядом. Старая дева. В чистый четверг у нее мыли полы, добавляя в ведро полынный настой, и тогда в доме пахло особой чистотой. Мне это очень нравилось. На стенах у нее висели букеты из полыни, пропитывая дом своим горьковатым запахом. Тетушка меня очень любила, всюду брала с собой. Я с ней бродил по лугам… Она полынь называла Божьей травой, и на войне, и в эмиграции, когда было особенно тяжело и волком выть хотелось, вспоминался мне этот запах. Он для меня… Запах родины…

Анна слушала его, нередко каясь, даже стыдясь того, что разошлась с ним тогда, на полпути. Время ушло — не вернуть. Не пережить заново… И хотя находила себе робкое оправдание — он же не настаивал, — не выдержала:

— Я должна это тебе сказать… Только не перебивай, пожалуйста… Я знаю, что была глупа. Ты дал нам хлеб и кров, но я не знала, что ты и есть мое воскресение, мой насущный хлеб, мой дом, жизнь моя…

Возвысив голос, она тоном подчеркивала сокровенно-глубокий смысл, который вложила в них. Прислушалась к тому, как принял ее покаяние Анатолий, чуть повернулась, потянулась к нему рукой:

— По моей, только по моей вине мы разошлись на полпути. И печальной была моя жизнь от этого…

Увидела близкий ласковый взгляд, обращенный к ней, и улыбнулась в ответ. И насладившись, искупавшись в этом лучистом, полном любви взгляде, нетерпеливо потянулась ближе и, легко поцеловав в губы, прошептала:

— Все. Я покаялась… А тебе уже поздно раскаиваться…

— И не думаю, — быстро ответил Анатолий, жарко подвинувшись к ней. И она послушно подчинилась его осторожным ласковым рукам.

Старый, толстый, добрый эвкалипт, роняя, словно в задумчивости, листья, слушал их тихие бессвязные слова, опустив почти до самой земли свои ветви.

* * *

Анатолий вел переговоры с рестораном, приглашал на дом портниху к Анне, но особых хлопот не велось. Анне даже показалось обидным, что он не поддержал ее, когда она заговорила о мебели, которая будет необходима в их общей спальне. Но она оборвала свою обиду, решив, что Анатолий по праву считает и свой новый дом, и все, что есть в нем, вполне уютным и вполне пригодным для счастливой жизни. И остановила проснувшееся свое рвение переделать этот дом под себя.

Отец тяжело переживал невыносимую январскую жару. Когда термометр поднимался до сорока градусов, становился вялым, сонным, раздражительным. От жары и безжалостной духоты негде было укрыться — даже в глубине дома, в дальней его комнате с вентилятором и задернутыми шторами, было почти так же жарко и душно, как в хорошей парной. Долгожданная ночь не приносила прохлады, но все же не испепеляла, позволяла двигаться. Тихонько шаркая ногами, отец прохаживался по двору, повторяя, без всякой связи с действительностью, словно отвечая на свои мысли, одно и то же слово — пора, пора…

Совсем как тогда, в Шанхае, после смерти матери.

Немного преображался, становился почти прежним, разговорчивым, только когда писал письма Анастасии. А писал он ей понемногу каждый день, ведя подробнейшую запись австралийской, как он выражался, попугайной жизни. Закончив писать, приходил к Анне, порой пугая ее вопросом:

— Когда мы в Россию вернемся?

Она недоуменно взглядывала на него, не понимая до конца.

— Мы, русские… — пояснял отец. — Здесь такая жара, такая духота, русскому человеку трудно выжить. А там теперь снег… Ее всю замело, матушку нашу… Я, это точно, вернусь туда, когда руки на груди скрещу, и положите мне две медные монеты на глаза… А вам еще возможно… Вот живу я здесь, в этой экзотике, будь она неладна, а вспоминаю, как ехал, еще студентом, домой на санях — ночь нарядная, снег серебряный, посыпанные снегом ели, словно художником нарисованные… Едем шагом. А это знаешь, будто уплываешь куда-то по медленной реке… А к дому подъехали — свет из окон ласковый, добрый. Окно в инее. Если подойти ближе, на стекле искрящиеся сказочные узоры… А днем… Выйдешь на крыльцо — купола горят на солнце, а небо — синее, безмятежное… А теперь ничего не осталось. Немощь одна…

Его вялая рассеянность, его, словно кто дверцу открыл и выпустил, подробные воспоминания не внушали ни у кого опасения. Дождавшись Анатолия, он присаживался к нему с разговорами:

— Все, жизнь уходит как песок сквозь пальцы. Не удержать. Я никого не убил, не ограбил, а все-таки чувствую, что добра людям сделал очень мало… Оборачиваюсь назад и вижу — никому не мог помочь, ни себе, ни своим дорогим, близким людям. Ничего не мог. Говоришь, что никто не мог? Но ты же смог…

Анатолий отвечал отцу как можно ласковее, успокаивая, даже укоряя, с чего это вдруг, так не вовремя и не к месту, Иван Силуянович, стал черту жизни своей подводить? Теперь он должен и даже обязан радоваться — дочь с ним, скоро свадьба, как только жара спадет. Живет спокойно, на улице никто не подойдет, жизни не лишит, и не нужно ни от кого ни бежать, ни скрываться… Только жить и радоваться…

Но отец почему-то на эти уговоры отзывался почти торжественно, с непонятной обидой:

— Позвольте вас очень благодарить и простите за многообразные хлопоты, которые я вам причиняю… Но это мое дело судить о жизни моей… И даже ты, Анатолий, мне не указ.

Чем полностью обескураживал Анатолия. Но после возвращался к нему, улыбаясь покорно-виновато.

* * *

По-прежнему стояла жара. Попугаи орали наперебой, требуя корма, шумно теребя, грозя разломать, москитную сетку на окне. Анна только раз, пренебрегая предостережениями отца никого не кормить, не приваживать, бросила белому с желтым хохолком на темечке попугаю крошки со стола, и понеслось — на следующее утро попугаев было два, затем четыре… Они стали прилетать стаями каждый день и требовать угощений. Садились на ближайшее дерево, на перила, цеплялись за подоконник. Шумно хлопая крыльями, перекрикивались друг с другом — зычно, гортанно. Сухие ветки, листья, перья — все вперемешку летело на чисто выметенный вечером асфальт двора.

Анна, всякий раз вспоминая, что это она виновница утреннего переполоха, поскорее выносила им крупно поломанный бисквит и куски хлеба. Дожидаясь, когда пернатые вымогатели закончат пир и улетят, чтобы подмести оставленный ими сор, услышала, что отец зовет. Но не