Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Терпел, ибо-ласково он звал по имени мать:

— Сонечка… Софья Алексеевна!

Чувствуя недоброе, заторопилась к нему, лежавшему еще в постели. Отец глянул на нее, ничуть не удивившись:

— Я поставил свечу. Одну за всех — живых и мертвых. Ибо я знаю теперь, чувствую, что разница между ними несущественная… Знаю, что ты мною довольна стала…

Он перекрестился.

— Папа, папа, — зачастила Анна, испуганно вглядываясь в его лицо и не понимая, что делать, кого звать. — Это я, твоя Анюта…

— Я кругом виноват, — не слыша ее, продолжал отец. — Ты ушла, а я остался. И жил бессовестно долго, безо всякой пользы… Теперь я к тебе. Я знаю. Свечу поставил, и сразу в сердце нежная сладкая боль — душа так радуется…

И глядя куда-то в далекую-предалекую даль, чуть выше головы Анны, светло и длинно заулыбался…

* * *

…Литургия закончилась, и церковь была почти пуста. Старушки неслышно гасили свечи. Пропитанный ладаном воздух, тихие огоньки лампад, ласковые взгляды святых. Анна, крестясь, обошла храм, прикладываясь к святым ликам и кланяясь так низко, как только могла, дотрагиваясь до чисто вымытого лакированного пола ладошкой. А потом стояла в опустелом храме, рядом с гробом отца, глядела на мерцающий огонек лампадки, на клубящийся дым ладана, вслушивалась в голос священника, читавшего заупокойную, и чувствовала, что лицо ее мокро. Она исполнила долг дочери быть рядом в последние минуты жизни родителя и была довольна тем, как светло и радостно он ушел в мир иной, а на кладбище впала в рассеянное раздумье. Когда пришла минута прощания, подошла к гробу, прикоснулась сомкнутыми губами к его холодному лбу и сказала тихонько, проникновенно, ему одному:

— Спи, папа, спи, дорогой…

И отошла, словно оторвала себя от гроба, словно теперь не интересовалась происходящим. Но на словах священника, что смерть не конец всему, а переход к вечной жизни, потому похороны не тяжелое прощание с человеком, которого больше никогда не будет, а проводы в иной мир, расплакалась громко, неуклюже, по-детски размазывая слезы по щекам.

Уходя, придирчиво оглядела свежий холмик земли, земли чужой, тяжелой, каменистой, прожженной на солнце, деревянный над ним крест, точно такой, какие ставят во всей необъятной русской шири. И решила, что отцу бы он понравился.

Шла, поминутно оглядываясь на крест, словно не знала, как поступить, остаться еще или позвать, закричать так громко, чтобы отозвался.

Откуда-то донесся неизвестно как долетевший до кладбища дальний колокольный звон. Но смолк. И что-то стронулось, сдвинулось в глухой тишине, что окружала Анну плотным властным кольцом. И боль в душе ее, натянутая, словно гитарная струна, лопнула, вздохнула и стихла.

* * *

Они сидели на веранде, отдыхая от жары в утренней прохладе, глядя на медленное, ленивое восхождение солнца, на длинные предутренние тени эвкалиптов, неугомонных в своем желании беспрестанно ронять листья на асфальт двора. Солнце уже слепило глаза, но на него еще можно было глядеть, если чуть прищуриться. И вдруг так ясно, так густо-ощутимо пахнуло чем-то до боли родным, вызвавшим острое и сладкое чувство, пробежавшее, как легкий озноб. С нежным удивлением она уловила запах, по всем правилам совсем невозможный здесь, запах, каким наполнен был тот воздух, там, на покосе в Драгоценке.

Запах свежескошенного сена.

Точно таким же ароматом настояны покосы и луга там, в далекой-предалекой стране, где после ливня воздух особенно остро пахнет полынью.

Полупрозрачная тень эвкалипта трепетала на грустно-задумчивом лице Анатолия. И Анна смотрела на него, словно впервые увидела, — пристально, внимательно. Окликнула его по имени, просто так, только чтобы он обернулся к ней.

Сидели, глядя на алеющий зарей горизонт, обещающий убийственно-жаркий день, наслаждаясь ощущением покоя. Вовремя налетевший ветерок ленивым взмахом, словно веером, смахнул, обдул, освежил, облегчил подступающий к щекам зной. И нежно, весело понесся вдаль.

Гости

Такой маленькой и легкой на вид церквушки он никогда не видел. Ну прямо как игрушечная! Тонкие стеночки, распашные двери, чуть неуклюжие и на взгляд легонькие, будто из картона, купола. А внутри, внутри все мило-самодельное: и царские врата, и амвон, и подсвечники, и оклады икон, да и сами иконы явно самописаные. Сами писали, сами окладами обряжали. И все это великолепие было залито оранжевым, заходящим так рано по случаю зимы солнечным светом.

Эта русская церковь в маленьком чистом и ладном городке Австралии вызвала у него столь много мыслей и чувств, что размягчила душу и увлажнила глаза.

Алла порылась в сумке, вытащила платок и, прикрыв им волосы, еще несколько минут тому назад вольно трепавшиеся на ветру, что врывался в открытое окно машины, пошла приложиться к иконе особо любимого ею и почитаемого Николая Угодника. Припала к ней, зашептала молитвенную просьбу…

А он стоял и смотрел на все это, стараясь впитать в себя ту благость, что нахлынула на него со всех уголков этого игрушечно красивого храма, надеясь, что это старание поможет усмирить все его душевные страхи, умирить все жизненные неурядицы, дать покой и благополучие.

Господи! Твоя воля…

Неловко, но с истовостью и душевными слезами молил он всех святых, кто снизойдет его услышать, глядя на их лики, что ярко осветило, залило оранжевое уходящее зимнее солнце…

Попугаи

Повесть

В прицерковном зале две женщины и мужчина накрывали стол для гостей, а батюшка с матушкой вели с ними тихие разговоры.

Как дома, как дома… Почти как дома…

Проснулся, и подушка вся мокрая от слез. От сладких-сладких, таких, какими плачут после долгой разлуки блудные сыны на пороге покосившегося отеческого дома…

* * *

— Какую систему загубили! Такой системы медицинской не было ни у кого! Где это, скажите, было, у кого такое было, чтобы ребенок родился, и к нему тотчас медсестра на дом пришла? Да и не один раз! На Кубе только разве. А больше нигде и никто не имел и не имеет того, что мы имели!

Все слушали Валерку. Он врач. Хоть и бывший. На скорой помощи работал. Он и про медсестер приходящих лучше помнит. А сейчас официальный австралийский безработный. Официальнее не придумаешь — даже живет в государственной квартире и, что еще более замечательно, получает инвалидные. Инвалидные гораздо сытнее, чем простое социальное пособие по безработице. Нынче времена даже на самом дальнем континенте изменились не в лучшую сторону, и получать безработные, одновременно работая по-черному — иначе не миновать тебе нищеты, — уже не получается. Правительству не до шуток. Социальная система страны трещит-потрескивает,