Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

— Мне бы сестру вызвать… Да! Вот как вы думаете, этот знакомец ваш Коростылев, он что-то действительно может сделать? Он говорит, что поможет ей и мужа здесь найти, и документы на рабочую визу оформить. Но дорого берет… Мне работу предложил в агентстве своей жены — туалеты на пляже в Кроналле[23] мыть. Говорит, что это первая ступень, пока не осмотрюсь и не освоюсь…

— Иногда и последняя, — съязвил, рассеянно заглядывая в свой пустой фужер Владимир.

О парочке Коростылевых все знали гораздо больше Валентины, и о первой ступени тоже. И знания эти были столь обширны и тягучи, что никто не хотел заводить разговора ни о Коростылеве отдельно, ни о его жене с ее бизнесом — поживет, все сама узнает и поймет, а пока чего хотела, на то и налетела.

— И она мне говорит, — вновь начала Валентина, — вот начнешь работать, сразу себя человеком почувствуешь.

— Кто? — не понял Валерка.

— Да Коростылева, — тоном, каким говорят обо всех без исключения известных людях, пояснила Алла.

— А что у них дело какое-то еще появилось, кроме вытягивания денег у эмигрантов?

— Клинерский[24] бизнес открыли, уборщиц набирают. — Владимир знал об этом больше других. — Прибыльный бизнес.

— Прибыльный, наверное, — вновь подхватила-продолжила Валентина. — Я ей говорю: «Это когда я почувствую себя человеком, когда швабру в руки возьму?» А она мне: «Но это же только начало. Вот скоро у нас бал — австралийское Рождество, приходи. Вечернее платье наденешь и себя человеком почувствуешь». А я ей: «А после бала, когда опять швабру в руки возьму, кем я снова себя почувствую!?» А она мне: «Мы часто теперь планируем балы устраивать… На Новый год тоже…»

— Еще бы, — хмыкнул Владимир, — билетики по шестьдесят долларов, а пожрать ничего не дадут…

И тут же строго и даже раздраженно Валентине:

— Чем быстрее ты забудешь, кто такая, какой у тебя диплом и прочую ненужную здесь дребедень, тем тебе же будет лучше… Швабру наперевес — и вперед, учи английский.

— Вместе со шваброй? — вскинулась, не понимая еще многого, что скрывается за его словами, Валентина. — Ты знаешь, какой она объем работы дала?

— Знаю. Сам такие объемы делаю. А если у египтянина работать будешь, то он еще большие тебе задаст. Мне за пять лет только один раз повезло, с греком — работы тоже о-го-го, но хоть оплачивал пять рабочих часов, а не три, как все остальные. И не десять долларов в час давал, а пятнадцать…

— Да мне она столько дала, что и за десять часов не справиться, — упиралась в своей трудовой исключительности Валентина, обиженно комкая пальчиками в кольцах салфетку.

Все за столом, глядя на нее, усмехались глазами. Все «плавали», и все на себе узнали, что такое бизнес. Особенно тот, что на иммигрантском поте построен — одна эксплуатация, и только. Это выше почище. Но и там будь настороже. Самые мелкие грабители ночью идут на промысел, а те, кто грабят по-крупному, сидят в офисах, при галстуке и белой рубашке, с пером, бумагами и ноутбуком. С улыбкой днем грабят, вежливо и услужливо раздевают; печать одну если шлепнут или подпись поставят — тысячи с тебя сдернут.

— Ну, тогда сама по объявлениям квартиры убирай, — Владимир будто сквозь неохоту советовал Валентине. — Это будет как повезет и как сама договоришься. Если что-нибудь разобьешь или испортишь — плати. Я один раз статуэтку из фарфора разбил, явно дорогую — даму на качелях в шляпе и с букетом роз. Аж вспотел. Осколки быстро убрал и остальные статуэтки пошире расставил по комоду — благо их много было, и хозяйка за мной по пятам не ходила. Пронесло, — усмехнулся, вспоминая Владимир. — А один раз стену в душевой кабине выломал. Стену не скроешь и пошире не расставишь… Пришлось еще шесть раз вкалывать на них бесплатно…

Все расхохотались, оглядывая крупную фигуру Владимира, бывшего преподавателя сельхозинститута, живо представив, как этот рослый мужик, неуклюже повернувшись в душевой кабине, выдавил одну из ее стеклянных перегородок.

«Мусульманка», как теперь Валерка называл ее за глаза, весь вечер молчала, всем своим видом показывая, что она не такая, как все они. А чего пришла? Если спросить, то и сама, видно, толком не знает. Раньше она была просто Тамарой и носила короткие не по летам юбки. Хотела найти себе богатого мужа, да тот никак не находился. А сорок три года не шишнадцать. Нужны меры решительные. Покрыла Тамара свою крашеную-перекрашенную голову краской темной, шарфом ее замотала, юбку до пят сшила. Не захочешь, а внимание обратишь. Все мусульмане теперь в электричке с ней заговаривают, сестрой называют и Аллаха хвалят за то, как он велик, что душу еще одной неверной завоевал.

Пару лет назад вместе с Аллой на скачки ездила, вино пила так, что такси вызывали, чтобы домой отправить. Теперь не пригубит — нельзя, говорит, я муслим. Еду покупает в магазинах с халяльными[25] продуктами, потому что только такие продукты должны быть на столе у правоверных мусульман. А на самом деле магазин для нее — еще одна возможность расширить знакомства в том мире, ради богатств которого решилась она переменить всю свою жизнь.

Уже год такому цирку, а богача-мусульманина пока нет. Великовозрастный сын Тамары, любивший больше всего на свете лежать на диване и смотреть видик, также ожидает богатство. Решение матери поддержал:

— Мама, они все рич[26], рич, ты правильно делаешь. Если надо, то и я стану муслимом…

Тамара экипирована по полной мусульманской программе — все закрыто, кроме лица и ладоней. Сидит, потеет.

Валерку весь вечер раздражало, что, сидя за столом с чистой тарелкой, она демонстрирует, что не прикоснется к еде, которую никак нельзя есть правоверной. И что старательно не поднимала глаз на Рамзана, как и положено в той среде женщине не поднимать глаз на мужчину. Терпел, чтобы не вырвалось у него вслух, что зря старается — Рамзан не богат и скорее бы клюнул на блондинку, чем на муслимку. Да и то на вечер-другой. Но, пересилив раздражение, хозяин все же спросил, почти безмятежно-дружелюбно: неужели она согласится быть, например, третьей женой?

Тамара поправила свой хиджаб и, так же потупившись в тарелку, ответила:

— Ну и шо, шо третьей?

— Так денег же не будет? Раздели даже три миллиона на три части, и то только один останется. Ну, на хороший дом. Заметь, не на шикарный, а только