Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

вытянул свою новую длинноносую, так удачно купленную лодку на песок под бумажным деревом, кора которого, отслоенная неугомонным ветром, весело трепыхалась тонкими прозрачными лохмотьями, будто его приветствуя.

Попил из захваченной с собой бутылки и полез голышом в теплую прозрачную, отливающую бледной зеленью на изгибах волн воду.

В бухте она была пресной. Там, вдали, где-то за тем круглым холмом, одиноко и беззащитно стоящим посреди сплошной водяной, сливающейся с небом голубизны, она смешивалась с соленой водой океана и терялась в ней без остатка. А здесь еще хранила себя, качая у самого берега в парной своей прогретости стайки многочисленных мальков, и куда, подумать только, тихонько опустилась самая настоящая с большими зелеными глазами и голубыми крылышками стрекоза.

Громко шурша хвостом по сухой траве и полоскам сброшенной эвкалиптами коры, из пересохшей чащобы вышел варан. Посмотрел на Валерку маленькими, черными, похожими на сквозные дырки глазами и побрел по кромке берега, будто ненароком подбираясь к лодке.

— У-у-у, мерзость… — замахнулся на него из воды Валерка и, убедившись, что его крик и всплеск никак не подействовали на серую тушу, выставив из воды живот под лучи солнца, мирно добавил: — Привет тебе от Аллы…

Варан дошуршал хвостом до самой лодки и принялся, вытянув шею, ее исследовать.

— А ну, иди отсюда! — снова заорал на него, поднявшись в полный рост на мелководье, Валерка. — Ишь, хозяин тайги нашелся…

Тот, гулко стукнув лодку хвостом, неспешно побрел по кромке берега.

Проводив его взглядом, Валерка, словно варан испортил ему настроение, вышел из воды и, натянув на мокрое тело трусы, столкнул лодку в воду.

Лебедей уже не было. На стоянке зоны отдыха, рядом со своей машиной, которую он оставлял в одиночестве, увидел еще две. И две громадные палатки, похожие на два брезентовых дома с навесом и окошками, затянутыми мелкой белой сеткой, растянулись невдалеке.

Приветливо сморщил в улыбке лицо, выкрикнул своим новым соседям, как можно ласковее: «Хелло!»

Несмотря на обязательную улыбку при встрече с незнакомыми людьми, он на самом деле был рад появлению людей — все жизнь. Но улыбался им так, как принято здесь улыбаться каждому встречному: улыбнулся и тут же отвернулся. Так должен делать человек, привыкший ценить и хранить свою и чужую жизнь от постороннего глаза, как самую что ни на есть неприкосновенную частную собственность.

Жара не отступала. Поставил палатку, посидел перед ней на стульчике, поглядывая на чужую жизнь, что шла в палатках из двух комнат.

Австралийцы явно намеревались пробыть здесь несколько дней — ящики с пивом, водой, черный силуэт барбекюшницы. Вспомнил — через два дня их Рождество. Прибыли первые ласточки всенациональных десятидневных рождественских каникул. Времени, когда никто в Австралии не работает. И все магазины, делая жизнь несведущим иммигрантам невыносимой, будут четыре дня закрыты. Хлеба нигде не купить…

Ночью жара сменилась плотной духотой. В ожидании первого предрассветного ветерка вылез Валерка из наглухо задраенной палатки. Низкое, сплошь в звездах черное небо, нависшее над самыми верхушками эвкалиптов, бреднем выгнулось над отдыхающей от зноя землей. Из-за черной кромки верхушек далеких деревьев, слитых темнотою воедино с землей, скромно разгоралась алая полоска скорой зари. Неподалеку, склонив змееподобную голову на длинной жесткой шее, темной кочкой шелестел по траве Муська. Все вараны у Аллы носили это имя, благодаря чему слились в одного, даже немного одухотворенного, и от этого почти личного и почти ручного варана.

Валерка долго сидел, не шевелясь, на вольном воздухе, глядя безо всякой мысли на чужие, роскошные, вольно раскинутые по черному бархату неба и временами срывающиеся с него, не в силах там удержаться, звезды, оставляющие за собой нежный серебристый след. Вот уже и заря поднялась выше эвкалиптов, уничтожая звезды и окрасив золотом края облаков, вот уже и ветерок, так живо и весело было подувший свежестью, стих с первыми лучами солнца, и Муська, сердито похлестав хвостом ящик с пивом, утащился к стоянке, а Валерка все сидел как зачарованный, созерцая этот меняющийся, уже привычный, но так и не ставший ему родным мир…

Разбудила его нестерпимая жара. Маленькая походная подушка промокла от пота. Вылез, щурясь на яркое солнце, из палатки на полянку — австралийцы готовились жарить барбекю и уже тащили разовую пластиковую посуду на ближайший врытый в землю стол. Белые шумные какаду гроздьями облепили костлявые ветки сухого эвкалипта, стоявшего чуть поодаль от берега, и резкими, скрипучими голосами выясняли между собой отношения.

Чтобы нагулять аппетит, спустился к воде. Там, на берегу, рядом со сходнями для забредающих сюда яхт, сидел еще один новый отдыхающий — худой лысый австралиец — и удил рыбу. На плече у него было что-то странное. И оно шевелилось. Сколько ни вглядывался Валерка, так и не мог понять, что не так с плечом у этого австралийца? Тот, поймав Валеркин пристальный взгляд, улыбнулся и, взглянув на уже вовсю раскочегаренное солнце, вытащил из кармана шорт тюбик с кремом. Выдавив белый червячок прямо себе на лысину, быстро размазал его. Затем рукой в креме стал мазать, ласково что-то бормоча, то, что было у него на плече.

Валерка, вглядываясь в происходящее, как завороженный сделал несколько шагов. И расхохотался. На плече у нового отдыхающего сидел попугай.

Только без перьев.

В перьях была лишь его голова, и немного их, лихими ботфортами, украшали голенастые ноги попугая чуть выше когтистых лап. Вся остальная птичья плоть была также открыта солнцу и людским взглядам, как и лысина его хозяина.

Попугай переминался с лапки на лапку и не сводил глаз с поплавка.

— He’s a fisherman too — он тоже рыбак, — с удовольствием откликнулся на Валеркин смех австралиец, — он потерял перья и теперь такой же лысый, как и я. И мы оба лысые рыбаки…

— Bold, bold… — Валерка понял. И даже понял, как бывший врач, что за болезнь может быть у попугая, отчего он потерял все свое роскошное одеяние и остался таким голым и смешным и которого, чтобы не слезла с него еще и кожа, нужно смазывать кремом от загара.

— Ты не австралиец? — догадался рыбак по безудержному Валеркиному смеху.

— Да. Я русский…

— О! Россия! Там много пьют и много бандитов. Там страшно жить, и ты счастлив, что живешь здесь. — Не спрашивал Валерку рыбак, а был уверен в этом.

Его речь Валерка понимал без труда. Рыбак с попугаем, в отличие от большинства австралийцев, говорил четко, а не жевал, не ворочал во рту звуки, не шевеля при этом верхней губой, как делали это многие. И тогда из их речи почти ничего