Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Стояли, смотрели на охраняемых государством попугаев, сумма штрафа за нанесение увечья которым две тысячи долларов, ждали, пока те сами уберутся. Выгонять поздно — все разбито-разбросано, только больше шума будет. И те, устав ждать угощения, подхватились, будто неожиданно что-то вспомнив, и гортанно, отрывисто заорав, красиво, стаей взмыли высоко в небо, просияв на фоне его непроницаемой голубизны белыми крыльями.

— Сегодня австралийское Рождество. Отметим? — глядя им вслед и еще не решаясь выйти на балкон, предложила Алла.

…После уборки за попугаями — кофе и русские новости.

Русские новости — любимое занятие иммигрантов. Сидят по утрам перед телевизором как приклеенные, новостей о жизни на родине ждут. Если беда на ней какая, взрывы или снова Чечня, то хоть и расстроятся, а в глубине души радость затаят. Чистую. По поводу себя, живущего, и, конечно, по заслугам, в хорошей, благополучной стране — без взрывов, войн и морозов, — кому беды родины ничем не грозят. А если сюжет покажут о людях умных, удалых да душевных, успехов достигших на земле, всеми обруганной и ими брошенной, грустнеют — там у людей жизнь бьет ключом, а в Австралии ты об нее бьешься, чтобы хоть в краешек чужой жизни вписаться. Да так и остаться на этом краю…

Показали актера одного, в возрасте уже. Валерка его никак не мог вспомнить, ни по какому фильму. Понял только, что этот актер, явно знаменитый (иначе зачем бы телевидение его разыскало?), Москву бросил, в деревне живет. Перед телекамерой в валенках по дому из бревен ходит. Зима ведь в России. Снега много. Актер его лопатой откидывал, а снег легкий, сыплется с лопаты, как сахарный песок, снежинка от снежинки отдельно ссыпается… А после снега пошел баню топить. Пока она топилась, говорил о тяжелой жизни российской, о культуре гибнущей…

Валерка поймал себя на мысли, что почти не понимает русских, — тяжелая жизнь! Свой дом, баня. Огород наверняка. Так это же самое основное и самое главное! Такого человека рукой не достать — как высоко он. Как такого согнешь? Ему не надо всякую неделю свое жилье оплачивать. Да отварил картошечки с огорода, достал соленой капусты из погреба, и никаких тебе комиссий по подтверждению твоей нетрудоспособности, никаких безработных с хаузенкоммишенами! Твое навеки. Хоть пропей, хоть внукам оставь. Вольному воля…

И еще поймал себя на том, что завидует этому в валенках, именно что в валенках тоже завидует, и нормальному течению его жизни, что идет вместе со страной и народом тоже — о чем актер говорит, все с полуслова понимают — сами переживают.

Общее. Известное до мелочей. Твое. Наше…

— Хорошо дома сейчас, Новый год скоро, — задушевно, почти со слезой произнесла Алла, — домой, что ли, уехать?

— Куда? — безразличным тоном отозвался Валерка. — Забыла, что ли, хамство в магазинах, пьянь по улицам? Да и грязь в подъездах тоже, знаешь ли, после Австралии трудно переносить.

Взглянул на Ларису, проверяя, как она, переварила или нет еще своего индуса с матрацем? Продолжил без перерыва:

— Все разболтано, разбито… Соскучилась?

Лариса, молчаливая, суровая и несчастная, напряглась, вслушиваясь в разговор.

Алла молчала пригорюнившись. Может быть, думала, что в России не будет рядом с ней ее шефинь, которые при каждом удобном случае смеются над ее произношением, ее манерой одеваться, заставляя всякий раз ощущать свою в Австралии некомпетентность и непригодность, а может быть, вспоминала, что за копейки продала свое жилье, а цены сейчас выросли, и не собрать, не скопить теперь ей ни в жизнь на такую квартиру, что у нее была…

— Россия больна… — все тем же менторским тоном продолжал Валерка. — Там всем невропатолог нужен, у всех мозги набекрень…

Алла ни с того ни с сего расхохоталась. Да так весело и заразительно, что и сам Валерка, глядя на нее, стал похохатывать. А она, вытирая выступившие на глаза от смеха слезы, только и могла произнести:

— А ты… А ты… — и хохотала без остановки, хлопая диван ладонью. — Невропатолог со справкой… И подтверждаешь это комиссионно…

Выдавила все же.

И осеклась. И отсмеялась.

Вышла на балкон и, чтобы как-то загладить случившееся, старательно, как ни в чем не бывало закричала:

— Ой, попугаи, попугаи летят… Не к нам, Валерочка… Такие красивые-е-е!..

Лариса ушла вместе с Аллой, которая спешила отработать данное ей шефинями задание. Обещала Валерке, что отзвонит из офиса шефиням, чтобы они точно узнали об ее послушании, и вернется пораньше — все же австралийское Рождество.

Белый какаду

После их ухода Валерка уснул. Уснул прямо перед телевизором, на который откладывал целый год из своих инвалидных, да еще подкалымил немного среди русских — компьютеры чинил-собирал. И купил себе за долгие годы иммиграции вещь в настоящем магазине. Экран сто пять сантиметров! Природу когда показывают — смотрит, и дыхание спирает от удовольствия. Да и любой фильм смотреть по нему наслаждение. Кинотеатр, да и только. Все свои кассеты на десять рядов смотренные-пересмотренные заново отсмотрел и по-иному их увидел, и интереса к телевизору не потерял. А тут, надо же, уснул. И не заметил как.

И приснился ему сон: снег лежит ровный-ровный, искристый да сыпучий, бери и из горсти в горсть пересыпай — только звенеть будет и солнечными зайчиками перемигивать на каждой снежинке. И всюду, по всему снежному простору, солнце так и бликует, так и играет. И дорога по снегу прокатана-протоптана — белая, чистая. И никого-то никого не было на той дороге, и только Валерка стоял у самого ее начала да попугай за спиной вскрикнул и загремел жалюзи, требуя печенья…

Валерка проснулся. В комнате стояла плотная жара, которая наваливалась с потолка от разогретой крыши. Старенький кондиционер, ровесник дома, натужно ворчал, ничего, кроме шума, из себя не извлекая. Громко шлепая по полу, как ластами, негнущимися со сна ступнями, вышел на балкон.

На перилах топтался попугай, поглядывая на Валерку круглым с оранжевым ободком глазом и выдавая тихие гортанные звуки, будто разговаривал.

— Кто тебя звал? — строго спросил его Валерка. — И кто здесь тебя ждал? Прилетел, как иммигрант, за хорошей жизнью — здравствуйте, я ваша тетя… Только сейчас со мной в России был, все мне там испортил и по снежочку не дал пройтись, а теперь сюда заявился…

Протянутое Валеркой печенье попугай ловко взял лапой, как рукой, чем вызвал у Валерки умиление. И клевал его, ловко продолжая удерживать печенье, сидя на одной лапе. Да