Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

А азалия?! Ах, и только. Из нее, квадратно-остриженной, живые заборы устраивают. И цветут такие заборы белым, красным, оранжевым, желтым — цветок в цветок, и не захочешь, а залюбуешься.

А вьюнок наш темно-синий, по краям густо-фиолетовый с белой серединкой — просто сорняк.

А столетник, алоэ, что бабушки за лечебное свойство уважают, — заросли. И цветет, выбрасывая краснокирпичную метелку, как гусарский султан, что стоит, красуется, почти всю зиму — с мая по август, — которая ох и сырая бывает, и холодная, с короткими деньками, с багровым, почти до середины неба закатом, на который только посмотришь и весь продрогнешь.

А фикус, что в кадках по всей России рос и в послереволюционные времена в мещанстве был обвинен, — деревья под небеса, куда мощнее и развесистее дубов. На верхушку захочешь посмотреть, шею заломишь.

А выставленные перед праздником в палисады с этими азалиями и фуксиями под жгучие лучи солнца Санта-Клаусы в красных тулупах и колпаках, отороченных белым?

Одно удивление.

Теперь ничто его не удивляет — ни герань кустами, ни кактусы выше человеческого роста, ни гортензии с бегониями на каждом углу с цветами с хороший кулак, ни камелии, щедро круглым ковром роняющие на землю цветы. Привык. И попугаи, особенно крупные, если разорутся, расшумятся истерично, со скрипом в голосе, да еще если на крышу всей своей массой брякнутся и начнут по ней бегать, что твои кони, никакого умиления и интереса не вызывают, так и шуганул бы их тем, что под руку попадет.

И что еще помнилось из первых впечатлений, так это тягучая тупая душевная боль, когда узнал, что хозяйка домика, который снимали они первые полгода вместе с женой, пока были еще кое-какие деньги, одного с матерью года. Разницу в их жизни увидел даже по бедному, по австралийским меркам, домику из виллаборда[31], с неукрепленными и ненадежными, как у сезонного дачного домика, стенами, но с кафелем в двух туалетах, с душевой и ванной в изразцах с картинками из итальянской жизни, со встроенной кухней с мягко и плавно выдвигающимися ящиками, с узорчатым, под мрамор, кафельным полом, с рясными кружевными занавесками на сквозных высоких окнах. Да сравнил все это с материнским — с колченогой самодельной мебелью на кухне, со стеллажом для кастрюль, закрытым для уюта клеенкой, которым она гордилась, демонстрируя всем желающим его удобство, да с покрашенными краской в цвет пола, рассохшимися и больно щиплющими щелкой между дощечек табуретками…

Да мать бы оробела от этого бедного австралийского уклада. В одно время жили, а как разно.

И уверился Валерка, что будь у матери возможность обустроить свое житье также кафелем с ваннами — подольше бы пожила.

Может быть, и сегодня была бы жива, как его хозяйка…

Отсюда стало ему все видеться иначе, и всех, особенно родню, стало необычайно жаль. Не от того, что они там. Иначе. И собаку свою оставленную вспоминал, которую он, казалось, давным-давно и навеки забыл. И плакал, если бы умел, по всем им сладкими слезами, от которых болит голова, но легче становится на сердце — мало всех любил, мало жалел всех. И сердился отсюда, издалека, что все на родине выморочено, а не крепко и ладно. Все потеряно, а не сохранено. Нет ни в чем крепости, а все пущено на самотек. И нет никакой надежды на лучшее. Была бы она, так какая разница — два у тебя туалета в доме или один, одни штаны или их девять — все равно на одно место их надевать и все разом не надеть… Жил бы дома.

А нет ничего…

Больна Россия, больна.

Так пусть без меня болеет. Я не лекарь, что даст ей лекарство.

* * *

Старая иммиграции держит посты. До самого Рождества — ни балов, ни вечеров. Однако Новый год — по новому стилю — постными блюдами кое-кто из них отмечает. Но елок не наряжает. Для Рождества красоту берегут.

Новая иммиграция отличается от старой. Справляет все подряд — от австралийского Рождества до старого Нового года.

Если денег хватает.

Один раз был Валерка на балу у старых иммигрантов, прибывших сюда после войны из Европы и в пятидесятые — из Китая. И поразило его пение мужиков, сидящих большим отдельным застольем. Людей крупных бородатых.

А пели как!

Красиво и задушевно. Голосищи, а не голоса. Старообрядцы. Приверженцы веры, которую Русь хранила до Раскола. Выходцы из китайского Трёхречья, куда в Гражданскую целыми поселениями убегали русские люди от большевиков. Но русская судьба их и там не миновала. Ломали хребтину, улаживая жизнь на новом месте, а уладив, попали под маодзедуновские колхозы и все разом потеряли.

Валерку тогда, без его воли, чуть слеза не прошибла. И не знал он до той минуты, как красива, оказывается, родная русская песня, как певуча, горда и печальна — всякое слово в ней на вес золота, и всякое на своем месте. И боялся еще рюмку выпить, чтобы не расплакаться от нахлынувших на него чувств. Сидел, слушая, не в силах шелохнуться, словно встретил после большой разлуки эту мощную неумершую народную красоту, которую ранее и не замечал, или наоборот прощаясь с ней навеки.

Там, куда они надумали сегодня пойти, таких песен не услышать, да и с голосами не очень-то густо — оркестр будет с Бондая[32], да какая-нибудь певичка пошлость современную в микрофон станет сипеть. Вот и вся душевность. А тогда он, весь в растроганных чувствах, подошел к голосистым бородачам и сказал, что хочется ему с ними выпить рюмку водки за песни русские и за них, так замечательно эти песни певших. Если они, конечно, пьют водку…

И ответил ему один из них, малость потянув-помедлив, оглядывая его лицо:

— Отчего же. Пьем. Разве это русский, если не знает «Отче наш» и не может выпить рюмку водки? Так почему же не выпить двум русским людям по рюмке за русские песни?

Тогда Валерка первый раз в жизни устыдился того, что он-то, он-то не знает «Отче наш»…

Но вслух в том не признался.

А после рюмочки, что он выпил с бородачами, осмелел и решил продолжить то братание, что ему так понравилось, — предложил выпить с ним старикашке, сидящему как раз напротив за его столом, мол, русский с русским… А старикашка, высохший уже от старости, на костлявых плечах которого даже пиджак колом стоял, не находя в них для себя опоры, отворачиваясь от него с брезгливостью, сказал как отрезал:

— Русские люди —