Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

— Ну, в Россию хочешь? Нет? Да где тебе… А вот я, знаешь, если бы умел летать, я бы полетел. Только разучился. А когда-то умел. Правда. Когда был маленький, во сне прямо в небо взмывал. Прижму вот так, плотно к себе руки… — Валерка прижал плотно руки к своему теперь и впрямь неподъемному телу, демонстрируя попугаю, как он летал. — И сразу вверх… У тебя так не получится… Ну, вот, а сейчас я и тосковать уже разучился, не то что летать. Так что, извини друг, опытом поделиться не смогу… Попугай, отщипывая печенье, тихо, словно поддерживая разговор, воркотал. Валерке вспомнилась так живо и подробно, словно вчера это было, первая его встреча с попугаем какаду. Первые месяцы здесь жил, но подрабатывал уже где только мог, чаще всего на джипроке у русских из Китая, которым оттуда во времена Мао пришлось спасаться. Дело джипрошное русские быстро освоили, потому что лицензии на выполнение этих работ получать не надо было. На все другие лицензионные работы им, приехавшим из Китая, сдать экзамен на английском было невозможно. И сложилось, что дома в Австралии отделывают гипсокартоном, в большинстве своем, русские. И к ним теперь, к русским джипрошникам, когда вновь колыхнуло и разодрало Россию, потянулись за работой советские. Брали. И для таких, как Валерка, без капиталов приехавших за новой жизнью, такая поддержка была важна. Доктор ты или инженер, химик или физик — никого в этой жизни не волновало, и тебя пропитать не могло.

Питал джипрок.

Встанешь еще по непроницаемо-бархатной темноте, чтобы не опоздать, и едешь с куском хлеба в пакете на станцию, где на своем трачке со всей необходимой амуницией для работы по отделке дома тебя твой работодатель поджидает. И лучше, конечно, если ты его будешь ждать, а не он тебя. И лучше, чтобы это был русский из Китая, а не такой же бывший советский, как и ты, только раньше тебя на десяток лет сюда прибывший — пьет и хвастается много, а ты слушай да терпи. А то в другой раз не возьмет.

Ехал тогда Валерка уже домой. Его к станции Василий подвез. Из советских. Валерка с облегчением хлопнул дверцей грузовичка, оборвав на полуслове его матерную речь, и поспешил к электричке. И тут же, на ведущих к поездам ступеньках, увидел распростертую белую птицу с огромными, раскинутыми по обе стороны тулова крыльями.

Смерклось уже — июль стоял, зима в самом разгаре, в половине шестого темно. Ближе подошел, пригляделся — попугай неуклюже выгнулся, раздув шею, подломив под нее голову с желтым хохолком. Мертвый лежал. В фонарный столб, может быть, ударился да прямо под него на ступеньки и рухнул. Свидетелей птичьего крушения Валерка спросить не мог: их не было. Если бы был кто, так хоть руками бы помахал, изобразил свое понимание и свой вопрос, а то — никого. Поднял, ощутив приличный для птицы вес, и тут же решил — чтобы добро не пропадало, взять попугая с собой. Перья хоть повыдергать, что ж им пропадать…

Сунул птицу в сумку, купил билет, показав для верности кассиру один палец, и сел в электричку. А ехать нужно было далеко — станций пятнадцать.

И на полпути вдруг мертвый попугай как заорет у него в сумке…

Пассажиры (а как раз вечерний час пик был) стали на него оглядываться, задерживаясь взглядом на лице. А поезд только-только от станции отошел. До остановки ему еще несколько минут, а попугай орет не переставая. Валерка стоял ни жив ни мертв и лишь придурковато, он это чувствовал, всем улыбался. И сумма штрафа ему за нанесенное увечье или отлов этой птицы так ясно вспомнилась, что аж озноб пробил. Ему об этом, знакомя с Австралией, рассказали те, у кого они с женой на квартире две недели кантовались, пока не сняли себе жилье. И всех денег, что он в тот день заработал, как раз на одно только перо и хватило бы. Кто ж поверит, что он мертвого попугая в сумку себе запихал?

Еле станции дождался. Выскочил из вагона, отбежал чуть в сторону и, рванув молнию сумки, стал судорожно вытряхивать, вытаскивать из нее так неожиданно ожившую и так громко и скандально кричавшую птицу. А та, подлая, как пружина, стала верткая — крылья и лапы во все стороны в сумке растопырила — ни ухватить, ни согнуть, хоть вместе с сумкой бросай. Вокруг люди стали собираться. Пот прошиб Валерку, и он по-русски вполголоса попугая стал уговаривать:

— Да вылазь ты, морда припадочная, навязался на мою голову…

Попугай одно крыло из сумки выпихнул и Валерку — хлоп по лицу. Да другой раз. Выскочил, не переставая орать, из сумки и, оттолкнувшись, как от ветки, от его рук, больно царапнув напоследок жестким когтем, взмыл над Валеркиной головой…

— Может, ты тот самый и есть, мой старый знакомец, — усмехнулся попугаю Валерка. — Ну, твое счастье, что ты вовремя оклемался, а то бы остался у меня без перьев. Уж я бы тебя кремом не стал смазывать, поверь…

* * *

А над страной стояла жара. Самая жаркая, которую он помнил. Не только змей в города погнала, газоны ухоженные в пыль высушила и людей заставила воду экономить даже на свою обмывку в душе. Мало воды в стране этой без дождей, которых все нет и нет. Но в первый свой год Валерка удивлялся дождям, сплошной водяной стеной срывавшимся с неба. Окно если уходя не закроешь, вернешься — воды полная комната. А теперь и поливалки-брызгалки для умирающих газонов использовать запретили, и каждый день по телевизору учат, как машины мыть экономно. Не из шланга, а из ведра.

Воды в стране нет. Засуха.

Перестали стрекотать повсюду, как это всегда было, газонокосилки. Газоны мертвы и косить нечего.

Тишина.

Он удивление свое не только от попугаев, но и от цветов помнил. Оказалось, те цветы, и не цветы в общем, а зеленые висячие шнурки с листиками, что по всей поликлинике у них в цветочных горшках свисали, здесь не что иное, как трава подзаборная. Растет-плетется по пустырям и не знает, что в России она — растение комнатное. Но особенно долго удивлялся он мощным кустам фуксии. Такие у матери на всех окнах в горшочках росли — так ей этот цветок нравился. Она его «сережками» величала. Фуксии, что он здесь увидел, на ее окошке не