Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

И отбил у Валерки охоту на долгие годы вообще туда ходить…

Вспомнив про песни, поставил свой заветный диск, на который переписал все, что понравилось за последний год. Не мог он слушать его иначе, как сидя очень близко к колонкам, не отвлекаясь ни на какое иное занятие, боясь пропустить хоть слово из этих романсов и песен, впитывая их в себя, как в засуху земля воду, так же, как впитывал хвалебные слова Аллы о себе. И когда тихий голос иеромонаха Романа пропел:

— Я сказал, что где-то служит Богу братия,

И ещё сказал я, что я один из них… — зажевал, зашевелил губами, словно подпел.

* * *

То ли капля пота, то ли слеза совсем без спросу скатилась с переносицы и защекотала небритую щеку.

…С Аллой разбаловался: то сам все делал, а теперь и разогреть лень. Да и жара. Посмотрел на прикрытые салатницы с остатками салатов, на холодное мясо и выбрал клубнику.

Клубнику он давно перестал покупать — один обман, и только. Это Алла купила. Вид красочный — глаз радуется, а укусишь — не знаешь, то ли плюнуть, то ли проглотить. Уронишь — от пола, как картошка, отскакивает. При виде ее всякий раз вспоминался ему анекдот, что в советское время, сокрушаясь о своей жизни, рассказывали. Спрашивает как-то при встрече у американца дачник: «Когда у них появляется первая клубника?» Американец подумал и ответил: «В шесть утра».

Завидовал Валерка тогда такому ответу, а теперь, когда сам клубнику с шести часов утра может купить, знает, что на нее и куда более позднего времени жаль тратить, а не то что в шесть просыпаться. Вот дома-то клубника так клубника — запашистая, вкусная, сладкая! Поешь ее один месяц — и весь год скучаешь.

Погрыз клубнику — все же пахнет хорошо — и включил любимый телевизор.

Группа аборигенок на костре варила в найденных там же неподалеку жестяных банках краску из кореньев и семян травы, которую они, как заправские актеры, не озираясь на камеру, не спеша насобирали. Пока собирали коренья, по пути срывали-обрезали нераспустившиеся веера колючих листьев пальмы, знаменитой на весь Советский Союз как дерево с листьями «Во!» — в пять растопыренных пальцев покойного Крамарова. В природе, на своем месте, эти листья не с ладошкой, а с зонтиком или с опахалом каким-нибудь для персидского царя и можно только сравнить, а про ладошку и не подумать. Из его листьев, из еще молодых, нераспустившихся, сложенных гигантским веером, тут же возле костра, пока варилась краска, нащипали длинных волокон, похожих на мочала, и, свернув все это богачество упругими жгутами, распихали по банкам. Постояли рядом с костром, подождали немного и выволокли из банок, помогая себе палкой, все пучки разом. Мочала разукрасились в четыре блеклых цвета, похожих на цвета напрочь выгоревшей Австралии, — рыжий, желтый, коричневый и серо-зеленый. Тут же сели, чуть дав своему сырью обсохнуть, плести из него сумки-торбы.

Неспешный труд аборигенок, необычно, на глаз европейца, сидящих на земле — ноги вразлет, будто у тряпичных кукол, прервала змея. Она ползла где-то там, в траве, рядом с ними, и для камеры была незаметна.

Старшая из аборигенок в густой пегой от седины шапке волос и в белой просторной блузке с короткими рукавами, подчеркивающей сизую темноту кожи, схватила палку, которой только что вытаскивала мочало, и стала ею бить, совсем без злобы и страха, а словно ковер выколачивая, по змее. Ее товарки подошли к ней, вытягивая шеи, позаглядывали в высокую сухую траву и, чуть полопотав, вернулись на свои места…

Не жалело государственное телевидение времени на программу о жизни аборигенов, и, наверное, они сами ее про себя и снимали — столь неспешна и непрерывна, без всякого сценария и текста диктора была эта программа. Казалось, поставили там, в их буше[33], камеру, и снимает она все подряд сама, пока пленка не выйдет. Но именно в этой неспешности для праздного взгляда, пресытившегося мордобоем, выстрелами, взрывами, кровью и голыми телами, своя услада — сиди, смотри, как течет чужая жизнь человеческая в естественных ее условиях, да думай о своем — так день и скоротаешь…

Вечером вместо похода на бал за шестьдесят долларов с носа (ведь удавиться же можно, как дорого!) решили поехать посмотреть ночной в иллюминации город, а конкретно в Пананию[34] на берег Джордж-риве[35]. где одна семья вот уже пять лет устраивает настоящее иллюминационное представление. По новостям показывали — на одной стороне улицы на высоченном дереве загорается бутылка шампанского, переворачивается через улицу и льется-пенится в фужер, что на другой стороне пузырьками переливается. И вспыхивает вслед за этим, красиво замирая и радостно мигая над всей шириной дороги, надпись «Счастливого Рождества!». И веселый Санта-Клаус с мешком подарков с поднятой в приветствии рукой в варежке, перепрыгивая с дерева на дерево, становясь все больше и больше, мчится из самой дальней части сада на своих оленях. Вырвавшись из сада на улицу, скачет по ней, перепрыгивая с дома на дом, исчезая над крышей последнего из них.

По всем кустам перелив гирлянд разного цвета, мерцание звезд на каждом дереве и плюс ко всей этой роскошной иллюминации в центре обширного двора большая разряженная елка, мигающая и переливающаяся всеми цветами. Не устоишь, поверишь, что вот она, сказка! Живет сказка вместе с Сантой на самом-самом правдашнем деле. Который совсем скоро, погоди только немножко, сойдет со своих саней, запряженных олешками, и начнет всем раздавать подарки. И нескончаема вереница машин, приехавших в эту сказку. Медленно едут по сказочной улице машины с людьми, жаждущими поближе ее рассмотреть и детям своим показать, и, чуть притормозив, отсыпают пару-тройку долларов в специально приспособленный для этого на обочине ящик, чтобы и на будущий год Санта также поздравлял и приветствовал всех. А затем помигают сигналом на повороте, поддадут газа и поспешат из сказки в свою жизнь.

Многому чужеземному Валерка перестал удивляться, а вот домам — огромным, просторным, в черепичных причудливых крышах, со старинным мозаичным цветным стеклом или с новомодными насквозь стеклянными стенами — удивляться не переставал. Посмотрит на какой-нибудь из них, дивясь его размаху и величине, и мысль тут же в голове: откуда у людей такие деньги?

Мысль эта возникает перед ним всегда впереди всякого разума и знаний. Будто бы и австралийцы коллективизацию, раскулачивание и войну страшную и разрушительную прошли-пережили и сидели потом на норме в