Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

в ней ничего изменить. Да и, наконец, зачем? Не зря же он добрался до нее? Хотя… Господь только знает, в каком случае люди больше проливают слез: когда сбываются их желания или когда нет.

Тихий незаметный герой нашего времени, который так удачно пристроился в жизни, от которой не ожидает ничего, кроме халявы, на которую у него выработалась уже прямая физическая зависимость. Он уже без нее, как тот голый попугай под солнцепеком — без крема и дармовой еды, — пропадет.

Странно, но это его не уязвляло.

Вспомнив, как многих за это время, совсем короткое, он научил, как зацепиться-притаиться-переждать-пересидеть в этой жизни, чтобы добраться до тех упорядоченных, дозированных благ, какие он себе здесь добыл, он вслух, усмехнувшись, сказал:

— Герой.

И жестче, словно подводя черту:

— Герой халявного фронта — вот кто я теперь.

Глядя, как, разодравшись из-за улова, более сильный пеликан мощным своим клювом стукнул, как пригвоздил, собрата по голове, уже вполголоса, себе под нос, чтобы никто не услышал и ничего плохого о нем не подумал, добавил, как поставил точку:

— Скажу тебе, друг Валерка, как бывший психотерапевт — ты извращенец. Приноровился втихую по ночам о России плакать, а днем ее ругать…

И так ясно понятен стал ему тот костистый старик, непрошено вдруг почти из ниоткуда появившийся в его памяти. Понятно его невозмутимое пренебрежение, с каким он отверг братание с ним. Устал ждать старик тех, кого манили прогретые солнцем земляничные поля сильнее, чем доллары чужбины, а устав, понял главное: русские — кто живет в России и никуда оттуда не бежит…

Ночью небо затянуло — не зря днем так парило. Все замерло в ожидании дождя. И он пошел. Так робко и неуверенно, как впервые в жизни пробуя на ощупь свои шаги. Валерка замер в палатке, вслушиваясь в тихое шуршание дождя по брезенту, боясь шевельнуться, будто ненароком мог его вспугнуть. Хоть бы одна капля стукнула по брезенту, как подобает капле, хоть бы одна имела силу разбиться о него вдребезги и весело разлететься во все стороны…

Дождь, так и не начавшись толком, сошел на нет.

Засуха.

Полежал еще некоторое время не шевелясь, слушая ночную тишину, что воцарилась вокруг. Казалось, вся природа так же, как и Валерка, замерла, удивляясь такому обману, что только что сотворил с ними дождь. Даже цикады не орали. Онемели в недоумении, вместе со всеми переживая очередной обман синих затянувших все небо туч.

А потом подул, словно устав обижаться на фокус небес, ветерок, зашелестел сухими листьями прямо над головой высокий старый эвкалипт, хохотнула в лесном далеке кукабара, и вслед за ней, будто пробуя на вкус темноту, сварливо, как обозленные старые девы, перекрикнулись друг с другом попугаи.

И снова все замерло.

До рассвета еще было время.

Побег

Она уезжала, когда зиму уже чуть тронула весна. Зима от этого стала раскисать днем лужами, а вечером, как будто спохватившись и дав зарок больше не поддаваться, цепенела ледком, окутывала землю влажным морозным воздухом, находившим для себя всякую щель, чтобы допоследа выстудить еще непрочное дневное тепло. Уезжала Ольга и от зимы, и от дома навсегда, и жаль ничего не было.

Раным-ранехонько, когда еще на улице так темно, что, кажется, гораздо темнее, чем даже в полночь, вышла из квартиры. Пропахший мочой, громыхающий на всю спящую многоэтажку лифт спустил ее в темный подъезд, освещаемый лишь скудным светом уцелевшей лампочки на электрическом столбе, пробивающимся через грязные окна подъезда. И то ладно. Недавно кем-то сожженные почтовые ящики темнели обгоревшей утробой и скрежетали на сквозняке вывороченными языками створок. Над ними на стене, изукрашенной нашлепками грязи и пятнами копоти, даже при таком стороннем освещении ясно различались надписи, иллюстрированные картинками.

Накрыл страну дым свобод, разъедавший все, что касалось жизни прежней, оказавшейся вдруг никчемной и зряшной. Взлетело в цене все, что касалось порока и блуда, и короткое иноземное слово «секс» вознеслось над всей, недавно еще великой страной. Не только газеты и газетенки, журналы и журнальчики, телевизионные программы и программки кинулись исследовать этот свистящий иноземный словесный недомерок, но и всякий подъезд и каждый забор стали своеобразным их приложением.

Клинер

Повесть

Ольгин подъезд был не лучше и не хуже иных и одинаково с ними исчерчен словами, определяющими весь спектр свободных знаний, которыми обладали пишущие. Но среди этой вакханалии будто опьяневших от вседозволенности букв, ближе к ступенькам, почти рядом с окном, была одна почти незаметная надпись: «Оля + Алеша = Любовь». А рядом — маленький цветок, лепестками напоминающий ромашку…

Увидев ее впервые, Ольга остановилась, как от неожиданности. И даже сердце вздрогнуло. Возможно ли, чтобы из детства, из ее детства — солнечного и счастливого, здесь, в мрачном, грязном, стылом даже в жару подъезде с выбитыми дверьми, появилась эта надпись?

Сердце еще не успокоилось, а взгляд уже отметил, что и цветок не так нарисован, и фломастер не карандаш — буквы от него много шире. Однако надпись была так же хороша и произвела на нее почти такое же ошарашивающее впечатление, как тогда, когда ей было двенадцать. Правда, в двенадцать она точно знала, что написанное предназначалось ей, и всякий раз боялась, пробегая мимо, что душный румянец слишком заметен на ее щеках и мама сразу определит, чью тайну доказывает это уравнение.

Ольга любила свое детство и все, что тогда у нее было: страну, в которой жила, школу, своих подруг, учителей… Она была уверена, что ее родной город куда милее Москвы, хотя Москву она тоже любила и, ни разу в ней не бывавшая, очень ей гордилась. И поэтому в сером доме в Подмосковье надпись из детства, когда вся жизнь рисовалась безоблачной, стала ей дорога. Позже Ольга ее всякий раз отыскивала взглядом и улыбалась ей, как доброму старому знакомому. И идя в последний раз мимо, глянула сквозь темноту туда, где клонила головку, прогибая тонкую былинку тела, ромашка.

…Она переехала с родителями с юга еще той огромной страны на окраину Москвы как раз после форосских событий, что переросли в бесконечную, неразъемную цепь ураганных изменений в жизни каждого, кто жил тогда в самой большой стране мира с самым длинным названием, в которой все захотели перемен. «Перемен, мы хотим перемен…» — как двоечники, которым урок ненавистен из-за того, что их вызовут к доске…

Ольга вместе со всеми хотела перемен, но не таких, которые грянули и с которыми невмоготу