Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Было уже около двух часов, когда Ольга вышла с паспортом, в котором красовалась зеленая, переливающаяся на солнце неоном виза в Германию.

Там, внизу, где начинался мир города, выстроились двухэтажные, завлекающие неотечественным комфортом автобусы, маршрут которых был почти туристический — с заездом во все крупные города с конечной остановкой в Мюнхене. Приславшие их сюда точно знали все круги хождения в посольстве потенциальных клиентов, которым только и дел осталось, что взять билет и катиться, если места хватит, на втором этаже, куда подальше от родных мест, поглядывая на все свысока.

С застывшей улыбкой на лице, оставшейся от бесед с чиновниками, от которой устали немного щеки, Ольга втащила в один из них, с тонированными стеклами, свою поклажу, о которой очень волновалась, пока была в посольстве, и за которой следил сын женщины из Ташкента, сдававшей экзамен по немецкому языку. Придирчиво, боясь ошибиться, выбрала место, на котором не час ехать, а трое суток, и, опустившись на него, принялась ждать, пока наберется необходимое количество пассажиров.

Усталость этого дня Ольга помнила долго. И враз навалившуюся на душу пустоту. Она вдруг почувствовала себя человеком, очутившимся в сумерках в незнакомом месте, идти которому нужно к неясному, мелькающему впереди огню. Хочешь — озирайся по сторонам, хочешь — нет. Вольному воля. Но примечать дороги не надо, ибо обратного хода по ней нет.

Снег за окном пошел густой и тяжелый — предвесенний. Она всегда его любила из-за той тишины, которую он с собой приносил, и из-за той последней краткой чистоты, в которую он все наряжал. Снежные хлопья, впитывая в себя разлившуюся в предвесеннем воздухе влагу, теряли свою четкость, тяжелели и падали неслышными комочками, пытаясь прикрыть собой черные разъезженные дороги, по которым деловито колесили машины, подминая под себя снег и разбрызгивая вокруг грязь.

Германия для нее была намечена фирмачами, мужем и женой, как перевалочная. Их фирма размещалась в одном из кабинетов при поликлинике недалеко от метро «Полянка», и назвали они себя российско-австралийской компанией. Ольга, когда взялась изучать рынок предложений, выбрала, скорее всего, не компанию, а станцию метро, куда ей удобно было добираться. Именно эта конкретность и выделила супругов из реклам множества других новоявленных «деловаров».

А те уже во многом поднаторели — устроили ей и приглашение из Германии, и проживание там за деньги, как они говорили, «смешные». Ольге смешно не было, но и протестовать тоже смешно — выбор сделан. Трое суток провести в автобусе ее не смущало, главное, что приедет она именно в тот город, где ожидает ее первое временное пристанище.

Автобус долго, плавно вез себя по маленьким улочкам Москвы и на ее окраине, после одноэтажной чащобы, вдруг свернул на пустырь. Ольга заволновалась, заоглядывалась на других пассажиров, но у всех, как это водится в Москве, лица были непроницаемы и бесстрастны. Как будто не у них сумки набиты так, что замки разъезжаются. Если не каждый, как она, все нажитое везет с собой, то половина автобуса точно. Однако никаких знаков тревоги никто не проявлял, и Ольга, застыдившись своего страха, отвернулась к окну и стала ждать, что будет.

Почти вдруг навалилась темнота. Время зимних сумерек коротко и обрывается внезапно, будто кто-то опускает плотные жалюзи на окна. Автобус, покачивая лакированными боками, вполз в ворота высокого деревянного забора, который прикрывал собой несколько зданий и ряд импортных одноэтажных автобусов. Все в салоне как по команде заоглядывались, заозирались, потихоньку переговариваясь друг с дружкой.

— Что? Что? — зачастила Ольга, почти не понимая ответов, из которых получалось, что нужно было перегружаться в другой автобус. Этот служил приманкой для клиентов и возил только до базы.

Выхватив из низкого жерла багажника свою поклажу, которая так потяжелела, что, казалось, останавливала дыхание, Ольга поволокла ее по разъезженному, неуспевшему схватиться ночным морозцем снегу. Мимо нее, как могли резво, обгоняя и толкая друг друга тугими боками баулов, бежали занимать места ее попутчики. Бежать Ольге было невмоготу. Да и стыдно. Ее всегда жег стыд при унижении — своем или чужом. А то, что происходило, было так унизительно, что расстроило ее почти до слез. Внутри нее созрело такое острое желание повернуться и уйти, что она даже остановилась и всхлипнула горлом, давя подступившие слезы.

Да и уйти-то куда? Уже, дева, некуда.

В автобус Ольга забралась последней, и места в нем для нее не оказалось. Даже на самом последнем сиденье, которого она боялась. Почти равнодушно стала в проходе, не зная, что делать. Два водителя, нездешние из-за белых рубашек и уложенных феном стрижек, окидывали всех скучающими взглядами. Один из них сказал Ольге совсем привычное:

— А тебе что особое приглашение… Садись или выходи отсюда…

— Куда? — Ольга одинаково боялась и своих слез, и своего раздражения.

— Найди…

И передразнил на правах хозяина:

— Ку-у-да?

Но тут же перевел свое внимание на салон.

— Кто два места занял? Сорок девять мест должно быть и вас сорок девять… На двух местах никто не поедет…

На двух местах хотел ехать захвативший их для себя, на Ольгино счастье, под самым носом у водителя, пожилых лет украинец, ехавший в Германию за машиной с четырьмя бывалыми парубками. Об этом Ольга узнала позднее из их разговоров. А пока дядька, недовольно сопя, усаживался на свой полушубок из искусственного меха, так как сетку над головой уже успели плотно упаковать другие, к Ольге вернулось довольно неплохое настроение, державшееся всю долгую дорогу, несмотря на то, что дядька так и не перестал коситься на нее, как на лишившую его комфортной поездки.

Правило сумасшедшего

Ой, красива немецкая сторонушка. После российской всеобщей заброшенности уютом так и окатывает. Маленькие города — как на картинке, и будто духами в воздухе отдают. А случись увидеть одинокие белые дома, построенные, как замки, на пригорках с простирающимися рядом зелеными полями, на которых лошадок и под попонками, и во всей натуральной красе увидеть можно, так и вовсе подумаешь, что счастье и покой живут именно там. Рванул бы туда без оглядки и остался навсегда поглядывать на мир из окошка в кружевах занавесок.

Берлин, правда, подкачал. Ну, не то что Берлин, а его пригороды — с краю заезжали: бумаги ветер по углам намел кучами, да и бетон кругом, глазу никакой отрады нет — ни деревца, ни кустика. Хоть и цивилизованно, а ой как тоскливо.

Мелькали чужие города и городки, почти сливаясь в одно представление о Германии — праздник, да и только. Всю страну