Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Немногочисленные полусонные люди коротали время в этих зальцах, куда поначалу Ольгу не пускали из-за того, что не было у нее визы в Грецию.

Сердитая, наверное, из-за ночной смены носатая гречанка, глядя в ее паспорт, на английском ей вопросы стала задавать. О чем она речь вела, Ольга понимала, но тут руками хоть размахайся и пальцами хоть раскрутись — врукопашную не ответить. Стояла, молчала, все свои аргументы и оружие — билет и паспорт выложила.

Гречанка долго вертела Ольгины паспорт с билетом, визы разглядывала, и в стол прятала, и вынимала, и уходила, и возвращалась, но, в конце концов, повторяя часто слово russian (русский), внутрь здания пропустила. Сразу, наверное, могла бы это сделать, да, видать, настроения не было. Два с половиной часа Ольга возле ее стойки отстояла, зато с удовольствием села на скользкие с шустрыми переворачивающимися сидениями из толстой фанеры стулья, соединенные намертво друг с другом в гирлянды по десять штук. Почти точно такие были в кинотеатре «Совхозный» в одном из сел Казахстана, где она на первом курсе в стройотряде работала. Давно Ольга таких не видела, как и замка, что в две железные проушины продевается и болтается на них. Такой у родителей в старом доме был, когда она еще маленькая была. Подошла даже к замку, потрогала, как поздоровалась.

Ближе к утру рядом с туалетом открылась еще одна небольшая комната. Глянешь с порога и все увидишь — duty free. Духи, бижутерия, сладости да выпивка. Пиво рядами. Столики расставлены по периметру комнаты и за ними, как было положено и в Ольгиной родной сторонушке, сидели красивые, неулыбчивые, в ярком макияже девушки — глянет, как рублем подарит.

Греков летело в Австралию полсамолета. Ольга спала на трех местах, прикрывшись серым суконным одеяльцем, от завтрака до обеда. Устала. Да и вспоминала с удовольствием, что такое свобода, хоть и неуклюже здесь это слово. А что же иное, если не свобода? После долгих дней впервые могла она почувствовать, как хорошо делать то, что хочешь, и никому не мешать. Вот и ценила счастье — спала так долго, как хотела, никому не мешала… А после обеда в окно пялилась — никто из ее рода так далеко не закатывался, никто эту землю, что внизу под самолетом между облаками просматривалась, не видел. Интересно.

В Гонконге выгрузили с английским и греческим пояснением, по-русски, конечно, ни словечка. Сама знала, что нужно будет полтора часа сидеть, — ничего сложного. А вышла в аэропорт — изумленно ахнула: не аэропорт, а целый город. Все сияет и сверкает и все на продажу — от живых орхидей до фарфоровых слонов всех размеров. Походила, позаглядывала: чего взять, чего купить, кого порадовать? Да и не до того. Уже время приглядываться, как обратно пройти да к какому выходу, чтобы самолет не упустить. Даже испарина на носу выступила. Глазами искала, ни единым словечком себе не помогла.

А и нет у нее теперь таких.

Отволновалась, как только увидела некоторые примелькавшиеся еще из Афин лица — значит, верно все нашла, определила. Из сообразительных. А теперь все пойдет, как по конвейеру, до самого самолета, а там пристегнись и сиди-посиживай, жди положенного стакана сока.

Радости в три сиденья уже не было. Разместилась согласно купленному билету. Рядом с Ольгой сели папа с дочкой с почти одинаковыми лицами и кучерявыми короткими стрижками — первый раз взглянешь и оробеешь. Разве может быть так похоже?

Свежий народ набился в самолет, как после пляжа, в шортах и майках. Никакого лоска и аккуратности, что на прически глянуть, что на одежду. Самая ходовая обувь шлепки. И даже резиновые, такие, что для бассейна, когда ходила Ольга учиться плавать, всем нужно было иметь вместе с шапочкой.

И на первый взгляд, и на второй — не Европа и не Россия. Ольга в своем пиджачке с замшевым воротничком да в замшевых же туфельках, что старательно к воротничку искала по валютным магазинам Москвы, оказалась явно не на месте. Не хуже, а как не по погоде.

Через шесть часов полета на горизонте сплошной водяной стихии в рваных полосках тягучих, разметанных по небу облаков показалась земля. И видна она была с реактивной высоты самолета почти вся, распластанная, как крышка стола, с рыжей серединой, в разводах, напоминающих разводы малахита, один край которого прикрылся дымкой дали. Столешница эта узнаваемо повторяла контуры шестого континента с атласа мира. Только из окна самолета, не шедшего еще на снижение, края континента обрамлялись белой кромкой прибоя, что так заманчиво оттенял окраинную зелень материка.

Вот тебе, дева, и кусок счастья. Весь видать.

Край света

Все интересно на чужой земле, в чужом хваленом краю, да еще в таком дальнем забугорье. И дома какие, и машины. На дороги самый свой первый взгляд бросают все, вырвавшись из страны, все газеты которой и другие говорящие средства массового наступления о плохих российских дорогах всякий раз напоминают. Которые и три века назад были плохими, и нынче плохи, а в будущем еще хуже обещают быть. И давно уже поверивший во все плохое в своей стране русский взгляд ласково дороги импортные оглаживает — широконькие да гладенькие. И машины еще не имеет, а в дороги уже влюблен, и взаимность никакая не нужна, сам от полноты душевной любит и трепещет.

Крыши черепичные после шиферных смотрятся тоже куда уютнее. И все, что тебе после аэропорта открывается, любишь и все тут. Это же тот, светлый, отлаженный, демократическим законом подпертый, химическими средствами в красивых упаковках вымытый, удобный, самый лучший, цивилизованный мир, где все счастливы и у всех все есть. Если и не рай, то полрая — точно. И даже старость здесь красивая — в шляпках и машинах разъезжает. Не то что наша — фуфайки да косоньки седые. Вот и стреляешь во все глазами, не снимая с лица глупой счастливой улыбки, что до всего этого добрался. Тем более что ты-то всего этого достоин, и перед твоими глазами налицо все тому подтверждения. Где уж не улыбаться? Оно само получается, кривишься в улыбке и все тут. Изнутри она тебя подпирает. Тем более, дел-то осталось — вздохнуть полной грудью, выйти на перекресток, оглядеться и — вперед за счастьем.

Встречу свою в порту Ольга оплатила еще в Москве. Давно это было, от тех ее денег, поди, и след