Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

И случай как раз подвернулся подтвердить это. Совсем пустяшный.

Ветреный был день. Ветер не холодный, но неуемный, противный. Как задул с ночи, так весь день, не утихая и не крепчая, на одной ноте сифонил. А по узким улицам несся с ехидцей, порывами — то в спину толкнет, то в грудь, заставляя тех, кто послабее, детей да старушек, семенить резвее. И Ольгу утомил путающимся в ногах пальто, усталостью постоянно прищуренных от ветра глаз.

Оттопала она уже по ветру дневное время, на квартиру прилично было возвращаться. И полезла Ольга в карман за бумажником, глянуть, что там осталось. От нечего делать полезла. И в магазине бы глянула. Да и без взгляда помнила, что пятьдесят новеньких марок там у нее, одной бумажкой. Но от полного безделья вынула бумажник, чтобы заглянуть внутрь. На ходу все делала и бойчее пошла, к какому-никакому, а все к делу время подошло. И вспомнив, что в последний раз из-за защелок и молний в кошельке она замешкалась перед кассой, решила немецкую бумажку в карман переложить, чтобы никого более не задержать и без промедления расплатиться. Вынула ее. А как раз подоспевший очередной порыв ветра бумажку из рук рванул, крутанул в воздухе и тут же наземь швырнул. Метрах в пяти за забором, аккуратно отделяющим тротуар от частного дворика. И легла пятидесятка, прикрытая от ветра домом, так на виду, так заметно, немного вздрагивая, будто дразня приподнятым над землей краем, которого ветер едва-едва касался.

Ольга проследила взглядом валютный кульбит и, увидев, что деньги лежат надежно и не собираются лететь дальше, подошла к калитке, при взгляде на которую сразу поняла, что она на кодовом замке. Немного подумала и решила нажать кнопку звонка, чтобы вышел кто-нибудь, ведь иншульдигун-то — извините — она могла хорошо сказать, а денюжка лежит вся на виду, и бумажник, из которого она выпорхнула, в ее руках. Чего тут непонятного? Чего переводить? Любой немец поймет ситуацию с первого взгляда.

Но на звонки Ольгины никто не вышел. Стояла, размышляла. Заборчик-то плевый, европейский, из алюминиевой толстой сетки, закрепленный сверху таким же уголком, по пояс всего. Перепрыгнуть — раз плюнуть. Но если объяснить толком ничего не можешь, так сделать это боязно. Никак нельзя, чтобы ее фамилия в полицейские сводки, даже самые игрушечные, попала. Ведь если получит Ольга визу в другую страну, то ей нужна будет справка как раз из полиции, что она нигде и никогда ничего в этой стране не нарушала, а значит, и через заборы не перелезала…

И осталась стоять Ольга рядом с калиткой. И заоглядывалась по сторонам, держа слишком напоказ в руках бумажник как главный аргумент в разъяснении приключившейся с нею ситуации.

Что все понятно без слов, Ольге подтвердила группа подростков, что прошла через пару минут мимо. Мальчишки засмеялись, на ходу рекомендуя Ольге втягивать в себя воздух, чтобы притянуть марки, а девушки, более взрослые на вид, чем пацаны, и не поглядели в ее сторону, о своем деловито шептались. Следом за ними прошли трое молодых мужчин, которых Ольга, по своей привычке незамужней и молодой, застеснялась, поправляя волосы, давно взлохмаченные ветром. И один из трех вдруг, открывая при этом рот нараспашку, громко захохотал, поглядывая на Ольгу странно торжествующим взглядом. И пошел, что-то пересказывая про нее своим попутчикам, которые мазнули по ней глазами, до обидного не выражающими ни участия, ни интереса.

Задержалась Ольга возле своей пятидесятки и уйти, не дождавшись конца, уже не могла.

Неторопливо прошла, заставив Ольгу посторониться на пустом тротуаре, женщина с сумками, своим видом напомнив ей учительницу начальных классов в ее школе, только с непроницаемым лицом. А за ней, почти вприпрыжку, мужичонка лет пятидесяти. В клетчатой зеленой куртке и в такой же кепке. Настоящий бюргер, только худой. Этот, скользнув по Ольге взглядом и тут же заметив пятидесятку, что-то буркнув, свернул к забору, нагнулся и стал там что-то отыскивать.

Ольга, воодушевившись, как могла по-европейски, всеми зубами, ему заулыбалась, заворковав:

— Данке, данке[36]…

И руками еще себе помогала, как ей казалось, умоляюще и благодарно одновременно.

Немец завернул за угол и быстренько вернулся с довольно длинной палкой в руке. Перегнувшись через забор, который ему и до пояса не доставал, он концом палки прижал деньги к земле, да так ловко, что приподнятый дрожащий край сложился на ней пополам. Подтянул бумажку к забору, а нагнуться ему через забор, при его худобе и росте, ничего не стоило.

Ольга еще чаще залепетала:

— Данке, данке, о-о-о…

Немец разогнулся, держа бумажку в руках.

Поменяв выражение своего лица из дежурного на несомненно благодарное, Ольга всем туловищем подалась ему навстречу, к месту припомнив из немецкого:

— Вы так добры…

Однако бюргер и не глянул на нее. И не избегал вовсе смотреть, а будто никого рядом и не было. Положил Ольгины марки в карман своей клетчатой куртки и пошел, как ни в чем не бывало, не прибавляя и не замедляя шага, оставив позади себя Ольгу с выражением полного недоумения на лице и с пустым бумажником в руках.

И Германия на вид свой сразу поблекла.

Да и не собиралась Ольга в ней жить оставаться.

…Три недели после Бонна прослонялась Ольга по немецким дорогам, прежде чем пришла оттуда долгожданная краснокожая паспортина с вклеенной в нее оранжевой с кенгуру и страусом эму визой Австралии. Гостевой. На шесть месяцев.

Как-то в гостях Ольга услышала от ловкого на язык журналиста о правиле сумасшедшего. Солирующий за столом журналист заявил, что, мол, рисковать нужно без оглядки, только тогда будет успех. А если начнешь прикидывать и примеривать последствия и опасности — цели не достигнешь. И пример привел. По доске, крепкой и надежной, но проложенной между крыш двух высотных домов, кто пройдет — сумасшедший или нормальный? Нормальный будет точно знать, что с ним станет, если он оступится, и что с ним будет, если голова от высоты закружится… А сумасшедший пойдет по доске, не умея отягощать свой помутненный разум такими раздумьями, и достигнет противоположной крыши…

И хотя сумасшедшие в этой жизни падают не только с доски, перекинутой между крышами, по их правилу, выведенному журналистом, получилось и у Ольги.

Дальняя дорога

В Австралию добиралась через Афины и Гонконг. Билет такой ей продали, она его и не выбирала. Попросила лишь, какой удобнее, и взяла, что предложили.

В аэропорту Афин ночь сидела — обшарпанное здание в несколько зальцев. На летное поле ведет крашеная