Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

когда Роман, стесняясь до першения в горле, спросил, нужно ли иметь с собой, если его возьмут на работу джипрошники, какие-нибудь инструменты, и, услышав «нет», шумно, с облегчением выдохнул, открыв этим лучше всякого рассказа о сборе капусты, как тяжело ему живется, как не по силам трата даже на самые дешевые инструменты — Ирина, прикрыв глаза своими смешными воротцами, стремительно прильнув к нему, поцеловала в плечо. И так она это сделала проникновенно, так жалостливо, так по-бабьи тепло и бесхитростно, желая этим поцелуем укрепить, поддержать мужа в их житейских тартарарахах, что разом высказалось, какой у нее самой страх на душе, как сильно жалеет мужа и как оба они беспомощны…

Словно по глазам, ударило Валерку. Неожиданно, больно, хлестко и звонко. Почти до оторопелости — как тогда, когда хлестнул его по лицу крылом оживший в сумке попугай. Схватился в какой-то нервной дрожи вставать и тут же, только приподнявшись, шлепнул себя обратно. Взял, боясь поднять на супругов глаза, чашку с остывшим чаем, отхлебнул и, почти справившись с нахлынувшими чувствами, взглянул на Аллу.

Та стояла с перекошенным от сострадания лицом…

— Скажите мне, скажите мне, чего вы ждете от этой жизни? — все же сорвался, рванувшись всем телом навстречу супругам. — Что она вам здесь так медом намазана? Неужели, неужели вы в России хуже жили, чем сейчас живете? Да вы, гарантию даю, и половины бы там таких трудностей не испытали. Почему домой не хотите ехать? — неловко повторяясь, вмиг разметав, уничтожив всю дипломатию, зачастил Валерка. — Билеты? Билеты — вздор. Вас могут и бесплатно выслать… Так вы ведь жить будете дома, как люди! У вас все дома, все есть — и язык, и образование… Жить будете, а не нищенствовать… Жилье? Жилья у вас и здесь нет и, может быть, так никогда и не будет! Скорее всего никогда и не будет! При лучшем! — многозначительно поднял над головой указательный палец, — при лучшем раскладе перед смертью только и выплатите его. Так что же вам здесь таскаться по углам? Вам, чтобы только легализоваться, столько денег надо, что ни на каких полах, даже если вы в четыре руки каждый их будете мыть, ни на каких джипроках таких денег не заработать! Неужели вам это еще не понятно?!

— Ишь вы какой?! Ишь вы какой?! — глянув из-подо лба, из-под краски ресниц с такой неприкрытой неприязнью на Валерку, словно они отсидели с ним одни-одинешеньки целую вечность в каком-нибудь грязном придорожном вокзале в ожидании поезда, который так и не пришел, так и не забрал их, и не хочет она больше ни минуты видеть ни надоевшего вокзала, ни Валерки, явно по вине которого тот поезд не пришел, высоко, фальцетом, закричала, разом густо покраснев, Ирина:

— Сами во-о-о-н, — она повела рукой широко вокруг себя, — сами вон как живете, а нам — уезжайте! Никуда мы не поедем. Ничего мы там не забыли…

И села, будто подтверждая свою решимость здесь остаться, поглубже на диван, скрестив руки на груди:

— Сейчас нам тяжело. Это так. Но это пока. Придет время — все наладится…

И сощурившись на него и вконец разозлившись:

— Сам-то не уехал. Сидит в шортах теперь круглый год, в море купается, а нам нельзя? Не хочешь, и не помогай! Мы тебя не заставляем…

— Ира, Ира, — зачастила Алла, — не расстраивайся. Он же просто вам советует… Валерочка, ты же просто… Скажи ей…

Роман сидел, опустив голову.

— Да как хотите, — не обидевшись и не разозлившись на Ирину, вытаскивая свое потное тело из кресла и уходя на балкон, сказал Валерка.

Он знал, он знал, что именно так и будет. Но, наповал сраженный жалостью, которую вызвало в нем то подсмотренное движение отчаяния, пренебрег своим знанием и поплатился. Знал, что все приехавшие сюда не только не желают слушать правды, а даже узнав ее на своем собственном опыте, вовсе не собираются ее таковой признавать. Их правдой об этой жизни долго остается та картинка, которая звала их сюда, заставляя продать, бросить, кинуть все свое в желании добраться до этого сладкого и такого манящего к себе — чужого. Правдой для них, что бы они сами ни пережили и что бы ты им ни говорил, долгое время будет жизнь, как у той австралийской семьи, что устроила иллюминационное представление. Только нужно немного потерпеть, нужно немного подождать…

И потекут дни, недели, месяцы, годы.

Валерка сам шагал по той дороге…

В комнате, за спиной у него, слышны были тихие голоса Романа и Аллы и утихающие всхлипывания Ирины, которая сквозь них все еще что-то выговаривала, все еще что-то кому-то доказывала и жаловалась.

Валерка вернулся, сел на свое место и, ласково глядя на Ирину, похлопал ее, перетянувшись через стол, по руке.

— Не бери в голову — так, кажется, сейчас в России говорят? Не бери в голову. Все у вас будет хорошо…

— Спасибо, — сквозь уже не всхлипывания, а вздохи, принимая от Аллы стакан воды, выдохнула Ирина, — вы точно психотерапевт…

— Бывший, — улыбнулся ей еще раз Валерка, — а теперь я просто… Тунеядец… Вот завтра снова отдыхать поеду, могу и вас с собой взять. Развеетесь. У меня две палатки есть…

…Возле берега два серых пеликана, не обращая внимания на человека, возились на мелководье. Крепкими клювами, что твой секатор, выискивая во взбаламученной воде себе пропитание, которое, когда они, запрокинув голову проталкивали его себе в горло, отчаянно толкалось в отвислой сумке их клюва и некоторое время комом топорщилось в выпирающем зобу.

Ирина с Романом ликовали в лодке. И далеко был слышен их смех.

Разморившись на солнце, лениво наблюдая за пеликанами, Валерка мог спокойно себе признаться, что не любит сейчас в приезжающих из России, в этих Иринах и Романах, что за счастьем сюда на последние прикатили, в этих, хохочущих во все горло на его лодке, вмиг забывших и милостыни, и церковный приют, их влюбленности и преданности чужому. А хотел бы, чтобы они ему, коротавшему время на чужбине и потерявшему силу, рассказывали о рыбалке и земляничных полях, о хороших людях, которые делают свое дело лучше, чем где бы то ни было…

Но ни разу не услышал…

Поддался, не устоял народ перед чужим. Да не то чтобы не устоял. Возжаждал! И не перестает хватать открытым ртом все подряд. Свое не ценит, не жалеет. Нет у него цели — нет и силы. И никак нельзя теперь к нему прильнуть-притулиться.

Не к чему.

Он почти физически ощутил, как обезволен этой жизнью и не способен