Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

шесть соток и на зарплате в шестьдесят, а то и вообще без зарплаты, дефолтом и ваучерами раздавленные. Никто безнаказанно не разорял их страны, не бросал людей в новоявленных заграницах на произвол судьбы. Не было, не было такого в этом мире, где сегодня сияет-переливается специально припасенная для всеобщей радости бутылка шампанского величиной с дерево.

Какой дом, какой дом!

Чуть на взгорке, за белыми, пенными занавесями, забранными легкими кружевными пузырями, в сквозных окнах виднеется разодетая красавица-елка. Окна второго этажа под многоярусной затейливой крышей сияют гирляндами. Двор огромный, ухоженный, в цветниках. За цветущими кустами, за вольной роскошью клумб хозяева в креслах — в белых шортах, в белых маечках. Рядом с ними дети в свои игры играют. Только глянешь на все это и сразу поймешь, что такое праздник жизни.

Домой приехали, винца ради чужого праздника выпили, стали фильм смотреть, тысячу раз смотренный, — «С легким паром».

Смотрел и думал, когда позвонить Рамзану — сегодня или лучше дня за два до конца каникул, чтобы дать человеку и отдохнуть, но и все же последним днем не припирать, оставить время на раздумье?

Хотя деваться-то Рамзану теперь некуда, не вылечиваются от Валеркиной болезни люди.

Все же решил со звонком повременить.

Валеркино счастье

Такая странность — в бывшей стране рабочих и крестьян никто не хочет быть ни рабочим, ни крестьянином — рвутся-мечутся, ищут жизни, чтобы не на земле, не с навозом, не с железками мазутными свой хлеб зарабатывать, а чтобы в тепле конторском из бумажек как-нибудь его добывать. А вот в чужую страну приезжают эти нерабочие и некрестьяне и готовы работу любую делать, даже самую черную. Такую, как посуду мыть, душевые оттирать и унитазы… И даже чем, скажите вы мне, вопрошают, плоха работа дворника? И сами на свой вопрос отвечают:

— Утром все убрал и весь день свободный. Еще одну работу можно искать…

Скажите, за деньги большие?

За такие, только чтобы выжить.

Всякие пустышки хорохорятся поначалу:

— Это я?! Туалет мыть?!

А потом ничего, моют…

И все ради жизни новой, красивой, счастливой, безопасной и благополучной. И, если хотите, даже ради того, чтобы там, на родине, все думали о приехавшем сюда своем знакомце с тоскливой завистью, как о самом удачливом удачнике. А родня чтобы гордилась тем, как его судьба высоко подняла-взметнула и на чужбину благополучную забросила. А если так, то есть отчего им лишения принимать и унижения терпеть. Цель впереди ясная, хорошо различимая, значит, досягаемая…

Ирина уже почти год, как приехала. Муж ее, Роман, по студенческой визе вызвал, будто погостить. По этой визе она имела право к нему в гости приехать. Все, что могли, в России продали. Могли и много, и мало одновременно — единственную свою квартиру, от бабушки Роману в наследство доставшуюся, и все, что в ней было. Оплатили девять месяцев учебы английскому языку. Все распланировали, разметили. Приехали и остались. Бедовали так, что ходила Ирина к полякам в костел в день раздачи там бездомным милостыни каждый четверг — ела и с собой брала, что давали. Рассказала об этом Алле, придя к ней за помощью. Думала, раз она в русском этническом представительстве, так реально может помочь. На работу устроить, например, или какую-никакую сумму как денежное вспомоществование как самым неимущим выделить. Если русское этническое, так, значит, всем русским. Однако ничего такого ни РЭП не делал, ни Алла дать не могла. Могла только пожалеть да в гости позвать. Да пообещать знакомым позвонить, разузнать, нет ли у кого работы какой на примете.

Ирина оказалась миловидной блондинкой с ярко накрашенными, как принято в России, губами и густо заляпанными тушью ресницами, отчего глаза ее казались отгороженными от мира воротцами, хлопающими, как на сквозняке, туда-сюда. На высоких каблуках и в короткой юбке, плотно обтянувшей ее стройное тело, говорящих куда вернее, чем ее плохой английский и русское произношение, откуда она прибыла, откуда свалилася. Когда еще она рот откроет, а тут взглянул — и все понял.

Роман, когда окончил курсы английского, иногда подрабатывал с малярами и другой работы не мог найти. Вернее, находил, но обжегся. Со знакомыми китайцами, с которыми на курсах учился, ездил на уборку брокколи на юг Австралии. Не только билеты туда на свои покупали, а еще и агентству, что нашло им эту работу, заплатили двести пятьдесят долларов. Питались вскладчину. Тринадцать человек их было. Юг. Ночи пронизывающе холодные, Антарктида близко, а день немилосердно печет. Утром десять, днем тридцать пять. Работали от темна до темна, в буквальном, а не в переносном смысле. А им так просто, как это, он думал, бывает только в России, взяли и не заплатили.

Кинули там же, на поле, увезя последнюю фуру с капустой — и ни ответа ни привета в любой форме. Какие-то муж и жена держали тот бизнес. Никто их не видел и не знал о них ничего. Видели только менеджера.

Благодаря китайцам, которые дозвонились до своих знакомых, Роман и вернулся в Сидней. А сам… Пешком — это точно — не дошел бы. С квартиры съехали, две недели как ночуют в комнатке при Покровском храме.

Понятно было, что Валеркино жилье, по брошенным на него быстрым взглядам, явно проигрывало мечтам-грезам супругов, которые их сюда манили и ради которых они сюда приехали. Однако по всему было видно, что сейчас они не прочь притулиться хоть где-нибудь. И рады бы были нескончаемо и четвертинке того, что Валерка имеет.

Валерка подробно рассказывал Роману о своих знакомцах, кто, нарушая закон, брал тех, у кого не было прав на работу в Австралии. Куда ему можно позвонить или съездить. Хотя куда тот наездится, если на каждый билет хоть три доллара, а надо. Да еще обратно… Разве что при церкви станет расспрашивать людей, может, кому что-нибудь нужно будет сделать. Конечно, это копейки, но кто знает, куда эта тропа их выведет…

Дали и телефон Костомаровых на самый последний случай — те хоть и кормятся с иммигрантов, но закон из-за них нарушать вряд ли будут. За незаконное предоставление работы хорошо еще, если просто оштрафуют, могут и лицензию отобрать…

Ирина сидела рядом с Романом, который аккуратным столбиком записывал телефоны, что Валерка выискивал в своем затрепанном блокноте, выброшенном за ненадобностью в гаражный хлам и разысканном к приходу супругов, слушала так внимательно, так затаив дыхание, словно именно от того, насколько хорошо она запомнит Валеркины рекомендации, зависела сама их жизнь. А