Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

нельзя было понять. Своей манерой разговора австралийцы напоминали Валерке его бывшую жену, которая так говорила, когда боялась, что у нее с носа свалится маска из натертого огурца, которую она любила делать перед сном. А этот говорил чисто, как диктор телевидения. Но лучше бы все же его Валерка немного недопонял. Когда он сам говорит о том, что Россия больна, это совсем иное, чем слышать такое суждение австралийца.

Валерке вдруг захотелось, чтобы этот безмятежный австралиец с кремом на лысине и с дефективным попугаем на плече узнал о тех людях, о которых он вчера рассказывал своим гостям. До размахивания руками ему захотелось рассказать этому чудаку и о рыбалке на Оби, куда он ездил еще в студенчестве и где был такой клев, что все устали нанизывать на удочку червей. И о том, как на обратном пути, прямо в сосновом бору, наткнулись они, совсем случайно, на земляничные поля — и ступить было боязно, столько ягод красных под ногами. А аромат! Даже сосны пахли земляникой. А здесь вообще ничто не пахнет. Все цветы без запаха!..

Но на такие рассказы его английского маловато. Хоть руками замашись. Да что там английского — русского скоро будет не хватать. Иной раз и в падежах путается, и в сложных предложениях теряется. Но и понимал, несмотря на спружинившееся от обиды нутро, что в ответ австралийцу он только и может, что рыбалкой хвастаться да полянами манить. Да и опять-таки, чего про поляны — сам-то здесь, а не на полянах…

Стоял, молчал. Улыбался…

К берегу подошла семья — мама с двумя детьми. Дети, мальчик и девочка, лет десяти, хотя в детском возрасте Валерка уже давно ничего не смыслил. Упитанные увальни с безмятежными лицами, хранившими следы позднего пробуждения, брели впереди. Мама в необъятных тонкого трикотажа шортах с дежурной улыбкой на лице — следом. Папа остался возле барбекюшницы с сосисками.

На фотографиях начала двадцатого века, часто используемых как элемент оформления магазинов одежды и фотоателье, женщины Австралии замерли в элегантных костюмах с отложными английскими воротничками, в белых блузках с рюшами, в перчатках и с кружевными зонтами. Современные женщины рюши и юбки сменили на трикотажные вылинявшие майки и шорты с вытянутым, отвислым задом.

— Хелло! Хава ю? — и обязательная улыбка в придачу.

Скиснув после своего безудержного смеха и слов австралийца по поводу его счастья, Валерка, чтобы сразу резко не отойти от рыбака, не обидеть его неучтивостью, оглянулся, словно над чем-то размышляя, на сидящего под навесом отца семейства, который с бутылкой пива в одной руке и щипцами для переворачивания сосисок в другой склонился над сизым дымком барбекюшницы. И поймал себя на остром желании выпить холодного пива. Да с воблочкой, что вспомнилась ему, когда он хотел рассказать новому своему соседу о рыбалке на Оби. Ему даже запах этой соленой сухой рыбки почудился.

Потоптался на месте, оглядываясь вокруг. Голый попугай, удерживая себя в равновесии, смешно растопырив крылья, не отрываясь смотрел на поплавок.

Желая сменить тему разговора, спросил:

— Он любит рыбу?

— Он только любит рыбачить! О! Он настоящий рыбак! — восторженно откликнулся австралиец.

Прошедшие было мимо дети в поисках пологого спуска в воду заметили сидящего на плече у рыбака попугая, засмеялись, приподнимая плечи и зажимая себе рты ладошками, заоглядывались на свою безмятежную мать, приглашая ее вместе с ними разделить радость и удивление.

Валеркин собеседник явно не впервые наслаждался таким вниманием. Словно актер на сцене, знающий, какой его трюк особенно любим публикой, вмиг выдавил себе крем на лысину, смазал свою оплешину, а затем и все тщедушное тельце попугая.

Чтобы не обгорел.

Дети зашлись от смеха, и даже у их матери бесконтрольно заколыхался под трикотажной майкой живот.

…Валерка еще раз сплавал к бумажному дереву. Посидел по горлышко, как поплавок, чуть подталкиваемый волной, в прогретой воде залива, полежал, вольно разбросав руки и ноги на девственной водяной глади, поглядел в бездонную пустыню неба, крича на всю ивановскую своих легких «Эх, тачанка-растачанка…». И, вспомнив о вчерашней, проплывшей рядом с его лодкой змее, стремительно перевернулся на живот и, бурно колотя по воде ногами, захлюпал к берегу. Муське в этот раз не была любопытна его лодка, наверное, охотился в дальних своих владениях. Да Валерка и не скучал по нему. Попользовался корой бумажного дерева и, столкнув лодку, поплыл по заливу к хорошо видневшимся отсюда палаткам из двух комнат.

Рыбака с попугаем у причала уже не было, а новых палаток прибавилось. Возле входа в свою он увидел придавленную камнем квитанцию на десять долларов. Теперь Валерка должен положить деньги под камень, так же, как смотритель зоны отдыха квитанцию, и отдыхать, ни о чем не заботясь. Хоть месяц. И другой цены ему здесь не назначат.

Зазвонил сотовый. Алла беспокоилась, как он там. Ее отпустили на рождественские каникулы, но еще денька два нужно будет выйти на работу — шефинь осенила идея, и воплотить ее в жизнь Алла должна в первые два дня каникул.

Валерка, чувствуя себя человеком сведущим во всех делах и отношениях, разворчался:

— Тюха ты, Алка, злых баб обхитрить не можешь. Только и нужно было их слезно попросить разрешить тебе все сделать после крисмаса. Это им бы очень понравилось. Тогда они бы тебя отпустили, как и положено…

Алла не перечила, вздохнула, сомневаясь, нужно ли ему сообщать, но все же сказала, что пришло письмо из Центрлинка.

Они оба знали, что это означает.

Это означает очередную проверку.

— Вскрывать?

— Открой, — ответил нарочито спокойно, немного потянув букву «о».

— Явиться нужно сразу после каникул, — вслед за некоторым молчанием сообщила Алла.

«Ну, что ж, — подумал Валерка, укладывая мобильный в карманчик дорожной фирменной сумки, всякий раз при виде которой он испытывал приятное чувство — сумка новая красивая, удобная, явно дорогая, а досталась ему за три доллара. — Дел-то всего ничего… Еще раз нужно подтвердить, что я не зря на психотерапевта учился… Чего волноваться?…»

Посидел под эвкалиптом, самым мусорным деревом Австралии, без устали роняющим на землю свои долгие, кособоко вытянутые листья, мертвые сухие ветки и, словно змея, раз в год сбрасывающим кору — знай убирай из-под него. Ненадежным и хрупким. Сильные ветры его как спичку ломают, да и само от старости падает-валится совсем без предупреждения — стояло и ухнуло, только земля гулом отозвалась. Много на его счету разрушенных крыш и даже смертей человеческих. Со своих участков все стараются эвкалипт изжить, что бывает совсем непросто и накладно сделать — сначала комиссию из местного Каунсила (Совета)