Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

маленькой поликлинике в русскоязычном районе. И если узнают про липовую справку для Валерки, то Рамзан тут же лишится практики. А Валерку, это точно, из квартиры попрут, да еще все незаконно полученные инвалидные заставят вернуть.

Все это вспомнил Валерка, пока лодку к багажнику машины привязывал. Обо всем его душа испугалась-оборвалась. Но кто не рискует…

Алла не могла поехать с Валеркой — работа. Подавая ему пластиковую коробку, в которой на лед уложила продукты, просила передавать привет нараскоряку стоявшему у берега бумажному дереву и Муське — как прозвала она огромного варана, что всегда выходил на них поглазеть из насквозь высохших зарослей, не хранивших в себе и клочка тени.

Засуха на континенте стояла уже несколько лет, и природой переносилась гораздо тяжелее, чем человеком в его жилище с удобствами. Уже были отмечены случаи появления в домах жителей пригородов змей, которые приползали в поисках воды к человеческому жилью. По телевизору показали женщину, постель которой облюбовала такая гадина. Та, надо же, со смехом демонстрировала свою мясистую коленку, на тыльной стороне которой красовались следы змеиного укуса, по размаху похожие на укус трехлетнего ребенка, что пробует на родных крепость своих зубов. Тогда Валерка не без удовольствия подумал: повезло ему, что выделили квартиру на щедро собирающем солнечный зной четвертом этаже, а не дом на земле, о котором тайно страстно мечталось. Змее на четвертый этаж по выстланной ковровым покрытием лестнице не доползти.

Варан не страдал от безводья — вода рядом. Страдал от нехватки еды в высохшем до спички лесу. Тянулся к людям, исследуя места их привалов в поисках пищи. Он был серый в подпалинах черных полос поперек туловища, но Алла нашла его красивым и, желая сразить фотографией московских родственников, долго целилась в него фотоаппаратом. Варан не робел перед людьми — с понуро опущенной к земле головой, чуть помахивая толстым хвостом, медленно переставляя лапы, шел прямо к сумкам. Валерка тогда, расставив ноги шире плеч, прикрывая собой снедь, пробовал его шугануть, но добился лишь того, что более чем метровая туша взгромоздилась на дерево, окорябив его четырьмя лапами и опустив ровно по стволу толстый долгий хвост. Спустился он лишь тогда, когда все про него забыли, и принялся как ни в чем не бывало исследовать территорию вокруг палатки.

Вот этому Муське и должен был Валерка передать привет.

— После работы куда пойдешь? — уже стоя на пороге, спросил Аллу.

Алла работала в этническом бюро, благородная цель которого заключалась в информировании и консультировании приехавших на законных, конечно, основаниях людей из России по поводу законов Австралии. Не всех законов, разумеется, а только тех, что необходимы для первых в новой жизни шагов. Деньги на деятельность этнических представительств давало правительство, но на работу туда принимали люди, более сведущие в местной жизни, — из старой иммиграции.

Старая иммиграция, в большинстве своем, к вновь прибывшим с их исторической родины в силу тех же исторических причин любовью не пылала. Аллу приняли только потому, что подросшая молодежь русским языком почти не владела — в смысле читать и писать. Ну и, соответственно, «общий» тоже не всегда находила. Потому и взяли советскую на полставки, оставив за собой право предъявлять к ней требования. Иногда эти требования были столь активны, что смахивали на претензии, и тогда Алла всерьез думала об унитазах. Сходил, помыл, деньги получил, и никто тебя не колупает, такой ты или другой, так ты это сделал или иначе, так ли ты сказал или не так промолчал… Однако сидела, терпела. Знала-понимала: ее полставки — сказочное место для иммиграции. Сказочное не только тем, что письменный стол с компьютером гораздо привлекательнее тряпки с пылесосом, а еще и тем, что работа эта постоянная. Только усиди и годами будешь при деле, несмотря на сворачивание многих социальных проектов среди самих австралийцев. Ведь этнические представительства — это то, что крепко завязано на пресловутых правах человека, тронуть-задеть которые страшно любому правительству на любом континенте. Греха и шума потом не оберешься.

— Да к Инке зайду, она в Киев собирается, просила, чтобы я ее постригла и наряды посмотрела. Пять лет дома не была и хочет, чтобы она там выглядела лучше всех… — Алла при этом долгим взглядом глянула на Валерку. Тот понял. Из грязи, которую Инка выгребает за своими малоимущими постояльцами, что снимают кровати и отдельные комнатушки в оставленной ей по наследству дедом гостиничке, приехать на родину королевой очень соблазнительно. Хотя… У Инки, как ни крути, все-таки собственный бизнес, который ее кормит…

— Да еще в магазин зайду, шорты тебе хочу подыскать…

В магазин Алла пойдет особый. Таких в России нет. В нем продают одним то, что не нужно другим. Благотворительный. Все, что лишнее, надоело или старое, выброшенное австралийцами в специальные металлические ящики, расставленные возле церквей, супермаркетов и на автостоянках, есть их товар. В них можно отыскать и даже очень хорошую вещь — всего за доллар, самое дорогое — за десять-пятнадцать. Валерка только такие магазины теперь признает. Глупо, считает, больше денег на вещи тратить.

Будто бы у него есть больше.

У порога задержался. Не то что Аллу было жаль оставлять, а хоть останься он в квартире, хоть отправься к варану — никуда не опоздать ему, ни на чем не скажется его ранний или поздний приезд на место. День пройдет и так, и этак, только мелькнет, осев тонкой зазубринкой на набрякших от прожитых лет веках. И та пустота, в которой им руководило лишь его собственное желание, иногда казалась бессмыслицей: ну и что — поедет, вытащит лодку, поплавает в ней? Или не поедет и не поплавает? Разве это ему необходимо? Или посидит дома, перед телевизором или компьютером, убивая время? Что это изменит, на что повлияет, что, наконец, это будет значить в его жизни?

Потерялся вкус к поступкам, поездкам.

Вкус жизни исчез.

…Лодка скользила по тихой глубокой, словно масло, воде быстро и бесшумно, только пошевеливай легкими пластиковыми веслами. Впереди, прямо перед носом, даже испугав, словно сказочный дракон стремительно выгнул спину, из воды веером выскочила стайка рыбок, остро-мелко блеснувших на солнце. Чуть поодаль, также картинно-сказочно, на фоне далекого, стоящего почти в море одинокого холма в зеленой кудрявой шапке непроходимых чащоб, плавали два белых лебедя. Сложил весла, засмотрелся на них, пока испуганно не выхватил боковым зрением плывущую справа от лодки крупную змеиную голову.

Всего передернуло.

Подождал, пока змея скроется, растворится в блестящей ряби мелких неспешных волн, налег на весла и минут через двадцать, обливаясь потом,