Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

— Они, чтобы вы знали, если не хватает у них денег еще на одну семью, ее не заводят, — не поднимая глаз, проинформировала собравшихся Тамара.

— Так у каждого на «хватает» и «не хватает» своя мерка.

Тамара невинно молчала. И Валерка не выдержал:

— А почтовым ящиком тоже будешь наряжаться?

— Это как? — опешила-удивилась Тамара так, что и глаза вскинула.

— Вот когда вся в черном до пят и только глаза, как в амбразуру, на улицу, — приставил он к своему лицу ладони дощечками. — Вот это и есть почтовый ящик.

Алла, почувствовав разлад, захлопотала, захороводила:

— Ой, смотрели по новостям — старый муж туфлей убил жену из России? Здесь, в Сиднее…

У Валентины, только что с улыбкой слушавшей Валерку, вытянулось лицо.

— Ей двадцать два года, а ему шестьдесят шесть. В Маун Дрют[27] жил, Джон какой-то… Или приревновал, или просто псих. Она в Русском клубе на банкетах подрабатывала, домой поздно приходила — после банкета самая работа, все нужно убрать. После банкета он ее и прибил… Шестнадцать лет ему дали, а через одиннадцать может подавать на помилование… Да! Еще диктор сказал, что в ночь убийства жена из России выкрикивала оскорбления в адрес мужа и пинала дверь в его спальню в течение сорока минут. Это где же такие силы девчонка после работы нашла? Сорок минут? По часам замечал, что ли? Ну, и, якобы, когда он открыл ей, они начали драться… И тут, в ходе борьбы, муж несколько раз ударил молодую жену по голове каблуком своего башмака, прежде чем понял, что она мертва…

— Ну-ка, врачи, — Алла повернулась к Рамзану с Валеркой, — как это можно туфлей старику молодую убить? Как это садануть надо? Камень, что ли, положить в нее?

Валерка пожал плечами, а Рамзан махнул рукой:

— Надоели здесь всем эти жены из России и все, что с ними связано, и никто, как ты, Аллочка, про камень и не подумает и никаких версий не построит… Убил так убил, туда и дорога…

Валентина вспыхнула и, окатив его презрением своих синих глаз, резко отвернулась. И ее груди в подставках угрожающе дрогнули.

— Верно. Надоели. Суд на стороне этого Джона. По его мнению, именно погибшая спровоцировала драку и последующее свое убийство, потому что он до встречи с ней не был замечен ни в каких дебошах и вел себя очень прилично.

Представляете? На эту его характеристику суд и опирался. А как вела себя до этого его жена из России? Явно ведь тоже не была замешана в дебошах, иначе как бы на ней женился этот старческий агнец с пятью детьми, которые все старше его жены? — волновалась Алла. — Конечно, он старый, и одиннадцать лет для него много, а девчонки-то нет. Жалко…

Никто не знал этой убитой туфлей мужа Надежды Засухиной, только Валентина ее видела однажды в том самом Русском клубе в Стратфилде. Но, может быть, ей это только показалось. Много там девчонок бегает, и часто они там меняются. И все стараются выскочить замуж за кого ни попадя, только бы здесь остаться.

Разговор сам собой вновь перешел на то, какие еще есть возможности у эмигрантов как можно лучше устроиться в Австралии…

Отдых

Утром, водрузив лодку на багажник на крыше машины, Валерка вместо парка поехал на свое заветное место в бухту залива. Гораздо дальше, чем парк, зато интересней. Там, за мангровыми зарослями, по берегам растут невиданные им раньше деревья. Своего брата-иммигранта расспрашивать о них нет смысла, а австралийцев спросить Валерке не позволял английский. Но одно дерево он знал точно. На его любимом месте, в тихом, почти безмятежном и насквозь прогретом солнцем заливчике, растет, причудливо разметав по сторонам изогнутые корявые ветви, бумажное дерево. Его толстая кора легко расслаивается на лоскуты, напоминающие собой бумагу. Аборигены пользовались ей испокон веку для разжижки костра, крыши шалашей своих покрывали и даже рисовали на ней свои точечные картины. Об этом Валерка читал еще в детстве в книгах о дальних странах и, встретив, сразу признал.

На лодке он стал плавать недавно — сам на сам, да еще без языка, не слишком-то захочется ехать куда-то. Сиднем сидел, пока с Аллой не сошелся. А с ней взбодрился. Чтобы не разочаровать ее, не признавался ей в своем страхе перед жизнью под чужим небом, что неминуемо охватывает всякого приехавшего на чужбину с пустыми, без миллионов, карманами и заставляет протаптывать на чужой земле в поисках пропитания свои иммигрантские тропы и хаживать только по ним, и жить по законам этих троп…

Справившись с лодкой, поднялся по лестнице, застланной мягким покрытием, на свой этаж — последний, четвертый.

Неухоженность подъезда, несмотря на обязательное ковровое покрытие, и прочно поселившаяся в нем тоска, охватывающая всякого сразу у входной двери, указывали на то, что дом этот государственный. Подъезд выбалтывал всякому, что это дом неудачников, у кого ни своего жилья, ни работы, ни денег на счету… Это по австралийским меркам, конечно. А по иммигрантским — Советский Союз, да и только. Жилье и пенсия до самой смерти. И ходи покойно по своим тропкам, пока из пенсии на билет в Россию не накопишь. А когда сядешь в кресло самолета, с полным чемоданом подарков, купленных на гаражных распродажах, и с иголочки одетый из секонд-хенда[28], то и сам поверишь в то, что жизнь твоя удалась и нечего тебе жалеть о прожитых на чужбине годах.

Но это еще когда будет. Еще нужно пройти, проскочить очередную комиссию, каждый год подтверждающую инвалидность. Не до покоя. Ведь если что, то и Рамзан пострадает.

За Рамзана Валерка переживает. Тот приехал сюда доктором со стажем, но из-за английского не мог осилить экзамены на подтверждение своего диплома. Стал заново учиться. С первого курса. Шесть лет проходил днем на лекции, вечером на работу. Потому что денег, вырученных за квартиру в центре Баку, едва хватило, чтобы оплатить половину учебы. Вторую половину копили вместе с Любой, что бежала из Душанбе еще при первых «независимых» событиях и успела в тот последний вагон, когда Австралия еще не пресытилась иммигрантами из Союза. С хорошим английским после работы переводчицей она смогла устроиться в государственной системе. Лучше не придумать, не пожелать — и оклад высокий, и уволить никто не уволит. Даже если и не справляется человек. На этот оклад и выучили Рамзана, во всем себе отказывая. Сидит теперь он доктором в