Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

советских, нужно находить. Те могут вылечить, потому что к больному еще относятся как к индивидуальному особому организму. А для австралийцев главное компьютерная программа. В ней по номерам для них уже все болезни расписаны и лечение к ним. Если первое лекарство не поможет, врач дает то, что под вторым номером, и так далее до десяти номеров. А потом начнет все сначала давать. Здесь медицина не на организм, а на деньги ориентирована. Есть деньги — болей долго. Нет денег — ложись и помирай.

А у нас все было по-иному, и система была замечательная, несмотря на все наши дефициты и подарки. Виной всему плохому и хорошему у нас был человеческий фактор, в нем только и была несостыковка…

Валерка перед гостями сидит в шортах, по австралийским меркам это нормально. Загорелый и упитанный. Даже живот — тугой на взгляд, с натянутой на нем кожей, — как шоколадный. Это не дачный загар, такой приобретается, когда животом под солнце.

Жарко. Так жарко, что кондиционер не спасает. Влажно — хоть бери веник и парься. Но летний день, каким бы ни был долгим, склонился к вечеру, надоедливое, накалившее жаром крышу солнце опустилось на самый краешек горизонта, и на балконе стало больше воздуха.

— Ой, попугаи, попугаи! — Алла, совсем как девчонка, припрыгивая на месте, машет в восторге руками, прижимает их к щекам. Стайка зеленых попугаев стремительно на фоне малинового зарева, что разожгло-раззадорило отступающее солнце, взмыла вверх и, тут же ухнув, как на волне, вниз, рассыпалась-растворилась над черепичными крышами домов.

— Какие у нас операции делали! — закрутил Валерка головой, усаживаясь на прихваченный с собой стул в самом углу балкона, изображая на лице и печаль, и восторг одновременно. — Хирург у нас был, Углов, по восемь часов операции проводил! По восемь! Конечно, ассистенты у него были, но вся нагрузка на нем одном! Я тогда студентом был и, хотя совсем иной профиль выбрал, ходил время от времени с ребятами-хирургами на него смотреть. Фронтовик был. Пожилой уже. Делегации из бывшего соцлагеря к нему ездили опыт перенимать. И вот, при мне это было, сам видел, немцы приехали; как водится, помывка, одевка, ввели в операционную немцев. Два часа прошло — им кофе надо. Вывели, напоили. Опять — помывка, одевка, снова ввели… Два часа — и опять им кофе подавай…

А операция идет!

Студенты у нас тогда из Египта были, у Углова учились, по-русски уже хорошо говорили, и один из них громко так, что всем слышно, говорит:

— Я теперь понимаю, почему русские немцев победили…

— Ой! Опять! Смотрите! Попугаи, попугайчики… — закричала Алла, умильно глядя в черепичную, густо сдобренную пальмовой зеленью даль.

Эти попугаи были синие с красными крыльями, и летели они не от дома хаузкоммишен, на балконе последнего этажа которого в поисках прохлады и свежего воздуха расселась русская компания, а, наоборот, из квартала частных домов, прямо по направлению к балкону. Мелькнув своим ярким оперением над бывшим врачом, учительницей, кандидатом наук, работницей некоего проектного института и химичкой, глядевших снизу, стая скользнула над крышей четырехэтажного дома и стремительно помчалась, обремененная своими птичьими делами, вглубь громадного города, оживающего под неоновыми огнями реклам.

— Профессора потом говорили, что в институте боялись, как бы немцы международный скандал не закатили, — продолжал, ничуть не сбившись, свою речь Валерка. — Но все обошлось. Кстати. Видели? Показывают эту неделю по новостям мальчика-китайчонка, на которого еще в апреле ворота железные футбольные упали и кисти рук отсекли. Ему операцию уникальную сделали — кисти рук пришили. Все уши прожужжали: говорят, впервые в мире… впервые в мире… И что такого успеха и такой операции никогда и нигде не было. А нам наш профессор на кафедре, Валентина Дмитриевна, рассказывала, как она еще в пятьдесят седьмом году молодым врачом присутствовала на уникальной операции — одному трактористу хирург руку пришил. Полностью трактористу руку оттяпало, а он — еще в то время! — ее на место пришил… Наш хирург. Ругаю себя, что не записал тогда ни его имени, ни фамилии, — обычный по тем временам хирург еще в те годы провел такую операцию! Это в пятьдесят седьмом! Все сшивал — все нервы, все жилы, все капилляры… День длилась операция, и никто домой не уходил — ждали результата. На ночь люди остались, ждали, какая утром будет рука. Если черная, то все — гангрена. А если в этой черноте будут хоть лиловые, хоть красные пятна — рука жива.

И утром рука была багровой!

Стопроцентный успех!

Валерка замолчал, немного разволновавшись, словно переживал те счастливые минуты успеха и всеобщей гордости, свидетелем которого когда-то была молоденькая девушка, ставшая затем его профессором.

— А теперь что? Теперь вся Россия больна. Все мозги наперекосяк, и все не так. Никакой психиатр не поможет! Добаловались свободой и демократией до кардинальных мер. Теперь только башки нужно откручивать…

И от жары, и от долгого Валеркиного говорения не только люди размякли, но и салаты. Одна селедка под шубой с белой шапкой майонеза посередине еще держала форму, а оливье совсем раскис и подался-осел во все стороны.

Такая жара.

Утром приготовил — вечером выбросил.

Холодильник не справляется, почти не морозит. А есть-то что-то надо, хоть и жара. Праздник на носу, и хочется в это время особенно русской еды, домашней, к какой когда-то привык и нет которой лучше и вкуснее.

Хотя не всем. Кто даже едой отгораживается от своей прежней жизни — сразу на тостики и креветочки с авокадо переходит. Как говорится, всяк по-своему с ума сходит — у каждого свой вкус и своя радость-печаль. À Валерка горой за оливье и борщ со щавелем, который здесь тоже можно раздобыть. Местные русские для себя выращивают и делятся иногда.

Сейчас гости, а утром Валерка поедет опробовать свою новую лодку, что купил по объявлению всего за двести пятьдесят долларов. По объявлению можно что угодно купить очень дешево. Много дешевле, чем в магазине, а иначе никто и не купит — в магазинах всего под завязку и тоже со скидками, чуть только сезон вышел. Еще раньше открыл Валерка неподалеку от города место в парке — река там протекает в мангровых зарослях, как в туннеле. Проезд в парк бесплатный, и парковка отличная. Машину поставит, лодочку спустит, поплавает, на берега полюбуется. Да еще купил в Saint Vincent and Paul[21] моторчик. Приладит его к лодке и будет на ней сидеть-плыть, даже не шевеля веслами. Может, и к берегу пристанет где-нибудь, поплавает.

Чем не жизнь?

Помогая