Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

— Алла, попугаев здесь, как грязи…

Гости немного отошли-оживились от Валеркиных пораженных обидой за Отечество речей и от своих ежедневных иммигрантских проблем — заговорили, заулыбались. Они еще не устроились, как Валерка, в этой жизни, еще с энтузиазмом выспрашивают и узнают все, что даст возможность им прочнее обосноваться на чужой земле. Валерка для этого кандидатура подходящая — все прошел, все испытал.

Валентина, увядающая женщина с голубыми чуть навыкате глазами, приехавшая к своему австралийскому мужу по объявлению, зная о нем только возраст, имя и место проживания, тоже может позволить себе не рыть копытами австралийскую землю в поисках пропитания. Старик не только за жилье не берет, а еще и выдает сто долларов каждую пятницу. Мало, конечно, для нормальной жизни, но редкость для мира, в котором у супругов разные кошельки. Хотя старик уже дважды весьма красноречиво вручал ей газеты с объявлениями о найме на работу, она не рвется идти гладить чужие вещи или мыть унитазы. Не на ту напал. Так и сказала ему. И пригрозила, что и в газету о нем напишет, и в суд на него подаст; вызвал, женился — так корми. Тот и замолчал.

Валентина сидит спиной к открывающемуся с балкона виду большого города с его шикарными домами с бассейнами и пальмами на заднем дворе, с четко обрезанной по краям зеленью газонов с гигантскими деревьями в цветах, с громадами магазинов с сияющими витринами, с ажурным долгим мостом и причудливо петляющей рекой, с гладкими, широкими дорогами и несущимися по ним чистенькими, словно только что из магазина, машинами. Она жаждет знакомств — не век же ей со стариком жить, и уже сейчас нужно о будущем думать. А о России у Валентины вообще печали нет. Едва в аэропорту вышла, закричала, раскинув руки:

— Здравствуй, мама-Австралия!

Ей все равно, больна Россия или уже при смерти — с ней она рассталась без слез, без сожаления, хотя еще окончательно не порвала со своими былыми привязанностями — русской беседой и русской кухней. Но и поняла — нескоро у нее в друзьях австралийцы появятся. Муж ее всю жизнь, считай, прожил, а знакомых у него только группа старичков и старух, что годами ходят вместе с ним в клуб по воскресеньям играть в настольный теннис. Ни Валентину к себе с Теддом не приглашают, ни Тедд их к себе. Встретятся в клубе, поиграют, пиво попьют и разойдутся по домам до следующей встречи. Посидела с ними Валентина один раз, когда Тедд ее показать своим старичкам повел, чуть со скуки не умерла. Сиди, улыбайся да как попка повторяй, сорри да сорри… Что английского не знает, тоже нужно извиняться. Понимает, конечно, кое-что, с Теддом калякает, а если быстро и бегло к ней кто обратится — все. Только сорри или для разнообразия — пардон.

Гости испытывали сложные ощущения — упивались чувством собственной удачи и особости, благодаря чему именно их и занесло из маленьких обнищавших российских городков в столь далекое и удивительное место, и одновременно ощущали чувство потерянности и неустроенности, вызывающие щемящую к себе жалость, усиливающую внутри них чувство ненастоящей жизни, словно они проживали не свою, а чью-то и смотрели на это почти со стороны.

Общего у них не только страна, откуда они приехали, а и волнения-интересы. Кроме темы, где заработать денег, их объединяет тема обзаведения жильем, виз, гражданства и вызова родственников. А Валеркина жизнь — тот идеал, к которому они, забыв о своих тщеславных мечтах, одолевавших их на родине, стремятся.

— Да, теперь я тунеядец, — усмехается на вопросы гостей Валерка, — но я сюда приехал хорошим специалистом, и теперь я никто не по моей вине. И я не испытываю никаких угрызений совести на этот счет…

Он подливает гостям вино и улыбается лукаво, почти мудро, всем своим видом демонстрируя, что ни о чем не жалеет.

Вино в Австралии для русских — удивительное событие, и на непритязательный вкус — отличное. За шесть долларов можно купить пятилитровую картонку. Выпьешь его, придя с поденной работы, за весьма экономным ужином — и посветлеет горизонт твоей жизни, и заиграет где-то там, далеко за ним, тебе музыка на манер старой мелодии, игранной на клавесинах, что громко крутят здешние мороженщики на своих ярко раскрашенных машинах:

Ах, мой милый Августин, Августин, Августин,

Ах, мой милый Августин, всё пройдёт, всё…

— Да! — оживился, словно вспомнил что-то хорошее, бывший кандидат наук Владимир. — Я вчера документы подавал на жилье, был на комиссии, и как раз передо мной вышел оттуда мужик… В пальто…

Рожа красная, мокрая от пота — и в пальто!

Ну, я удивился, на него посмотрел, да и пошел — меня как раз вызвали. А после разговорился с нашей русской переводчицей, она и сказала, что тот, с потной мордой, тоже русский. Пришел на комиссию квартиру просить. Как раз передо мной был и у того же офицера, у которого мое дело. Литр воды перед офицером выпил. Сидел перед ним, воду пил и потел. Говорил, что почки у него больные, пить воду часто нужно, промывать почки…

А переводчица ему по-русски возьми и скажи:

— Иди, работай! Больной! Не позорься, не будет тебе квартиры. Твое пальто и бутылка с водой не анализы, которые к делу можно приложить…

Все засмеялись, и каждый стрельнул глазами в Валерку.

Валентина явно симпатизировала Владимиру. Подкладывала ему на тарелку салаты и, ведя разговор, всякий раз поворачивалась к нему всем туловом. На ней была тонкая, легкая, вся прозрачная маечка, не скрывающая под собой кружевного, мелкого, словно подставка для яиц, бюстгальтера, из которого темнела двумя полукружьями краев сокровенная плоть, на которую, несмотря на весь экранный разврат и нудизм, смотреть всем было неловко и боязно. Казалось, резкое движение — и соски выскочат из кружевных подставок и перестреляют всех наповал двумя залпами.

— Хорошо ей, переводчице, на работу посылать. Она-то устроилась, нашла работу человеческую, а его посылала джипрок[22] колотить?… — искала Валентина понимания у Владимира. — А я все там, в России, ненавидела. Все. Эту пьянь забулдыжную, эти подъезды грязнющие, лифты вонючие… И не жалею, что уехала. Если надо, если поможет, то и я не только в пальто в сорокоградусную жару на любую комиссию пойду, а и в шубе!

И в знак утверждения своей