Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

— Анастасия обязательно зайдет к вам перед отъездом. Она исполнит все ваши просьбы… Она разузнает… Если будет возможность, она отправится в любой уголок России, чтобы разузнать нужное для вас…

Закончив, неожиданно для себя, порывисто обняв старика, расплакалась.

* * *

Внешне Анастасия была необычайно спокойна. Готовясь к отъезду, собирала чемодан, стараясь угадать, какие вещи брать, на какую погоду, чтобы не промокнуть, не замерзнуть, не забыть ничего и на возможную жару. Посещала желающих передать весточку в Россию или, таких было большинство, наоборот, разузнать, если можно, прислать весточку оттуда. При этом в глазах русских в Париже она была неслыханно неосторожной, самоубийственно неосторожной, если не сказать безрассудной. Вся эмиграция говорила о страшных застенках, и, глядя на Анастасию, каждый думал о том, что она может прямиком угодить в лагеря и сгинуть в них навсегда.

На все предостережения Анастасия давала один и тот же ответ, что в советском посольстве знают и уважают ее как участницу Сопротивления, обещали помощь и содействие по приезду во всем, и она уверена, что ни лагеря, ни тюрьмы ей не угрожают. И на вопрос, когда она планирует вернуться во Францию, отвечала уклончиво — там видно будет… Как пойдет…

Это еще больше убеждало ее собеседников в том, что она своими руками готовит себе судьбу человека, на которого мчится чугунный огромный паровоз, а тот не желает его замечать.

Анну все больше охватывала печаль близкого расставания с сестрой. Она уже не пыталась уговорить Анастасию добираться к отцу, порадовать старика. Но порой не выдерживала, словно издалека, словно ненароком заводила разговоры о сгинувших бесследно людях. Не в России, нет, здесь, во Франции, к исчезновению которых, по слухам, именно советская власть приложила руку. На что сестра, глядя на нее как-то особенно долгим, глубоким взглядом, неизменно отвечала, что не станет отказываться от поездки. И что верно в словах сестры так это то, что Анне действительно нужно поторопиться к отцу. Чтобы, не дай Бог, не опоздать. Чтобы потом не пожалеть…

Перед самым отъездом отслужили молебен и, проверив в последний раз, все ли уложено в чемодан, устроили под навесом прощальный ужин. Веселый и грустный одновременно. Смеялись, вспоминая все, над чем можно было пошутить в их жизни, и грустили о близком расставании.

Быть может, навсегда…

* * *

Утро выдалось по-летнему жаркое. Уже отцвели каштаны нежными душистыми султанчиками, превращавшие скверы и парки в сказку. Но воздух еще хранил их запах, по поверью французов, способный укреплять супружескую любовь. Чтобы не торопиться, заранее заказали такси и, подъехав задолго до отправления поезда, были приятно удивлены, что на перрон уже был подан их состав — сверкающий свежевыкрашенными зеленой краской вагонами и чисто вымытыми стеклами окон с белыми шторками. На каждом вагоне издали заметная табличка, на ней по-русски красными буквами: Москва — Ницца — Москва. Остановились, разглядывая поезд в непривычной окраске и, особенно, надпись на табличке, пока подоспевший носильщик не подхватил их багаж на свою тележку:

— Куда, мадам? К московскому?

Заторопились вслед за ним, на ходу вынимая билет из сумочки, чтобы уточнить номер вагона, который и без того точно знали, но отчего-то, прежде чем ответить носильщику, должны были с ним свериться. Остановились возле нужного вагона, в котором Анастасии ехать трое суток. Состав подан, но двери вагонов еще наглухо закрыты. Слишком рано. Торопиться больше некуда. Будут ждать.

На перроне, ближе к низкой ограде, отделяющей перрон от улицы, начинали собираться отъезжающие — переговариваясь, беглыми поцелуями обмениваясь с подходившими к ним провожающими. В поведении некоторых из них чувствовалось напряжение, а на лицах тревожное ожидание близкого расставания. Анна подумала, что и ее лицо, как у некоторых дам, нервно теребящих в руках ручки дамских сумочек, также сдавлено чувством беспокойства, почти страха предстоящей разлуки. Чтобы скрыть от Анастасии усиливающееся с каждой минутой чувство одиночества, в который раз принялась уточнять время ее прибытия в Москву, наказывая, чтобы та не искала гостиницы ночью, а выждала утра на вокзале. И иное, легкое, простенькое, необремененное смыслом. Анастасия во всем легко соглашалась с ней, успокаивала и, выждав момент, оставив Анну, прошлась вдоль вагона, в котором ей предстояло преодолевать длинный, через всю Европу, путь, заглянула, привстав на цыпочки, в окно, и погладила написанное на табличке слово «Москва», словно поздоровалась.

* * *

…Первый день после отъезда сестры Анна провела в тоске. Двигалась, смутно понимая, что собирается сделать. Но мало-помалу пришла в себя. Дела заставили. До ее парохода в Австралию времени оставалось всего ничего. Дождется звонка от сестры — что прибыла, что все благополучно, и в дорогу.

Страшилась двинуться в далекий путь — конец света, как-никак. Совершенно неизвестное измерение. Доберется ли? Одна только мысль побыть с отцом, хоть недельку, хоть день, была ее главной двигательной силой. Еще теплила в себе надежду, что, может быть, вместе с Анастасией они еще поживут в ее домике, вместе встретят здесь старость, будут ухаживать за садиком и сидеть по вечерам на террасе, слушать посвистывание прыгающих с ветки на ветку синичек и смотреть, как старая яблоня бесшумно роняет яблоки в траву… Но понимала, что ей только и остается, что надеяться.

…Голос Анастасии, как показалось Анне, звучал с несвойственной ей отстраненностью, хотя, как и всегда прежде, с нежностью. Сестра сказала, что здорова, что все прекрасно, только лишь устала в дороге, что Анна не должна о ней беспокоиться, все у нее благополучно, и что обязательно напишет подробности. Люблю и молюсь о тебе… — сказала, и тотчас разговор прервался, не дав времени ответить Анне. И Анна, расстроенная и даже испуганная этим, еще долго кричала в трубку, в пустоту, имя сестры. А потом сидела возле телефона в ожидании нового звонка, так долго, словно время остановилось, перестало скользить. Но безуспешно.

* * *

Месяц в океане на грузопассажирском корабле, который заходил во все возможные порты и стоял там выгружаясь порою сутками, казался ей вечностью. Не лайнер пассажирский с комфортными каютами и хорошо выверенным маршрутом, чтобы без тайфунов и бурь, а огромное с неопрятными каютами плывучее корыто из черного железа. Анне вообще досталась не каюта, а мышеловка — кровать с бортиками, словно люлька для ребенка, чтобы ненароком не выпал, и полка для чемодана в виде сундука, по совместительству служащего стулом, на стене малюсенькое зеркало да россыпь крючков для вещей. Самое отрадное — круглый иллюминатор, который она могла открывать в тихую погоду