Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

— Еще нельзя сигналить проходящим мимо женщинам… За это полагается наказание… Забыл какое, но наказание.

И Анна, охватив его лицо ладонями и счастливо глядя ему в глаза, была полностью согласна с этим законом. Мудрым и необходимым для охраны покоя замужних женщин…

Город с его домами в испанском стиле из красного кирпича и тесаного камня, выстроенный в одну линию, стена к стене, во главе с белым зданием капитолия, с трехэтажным портиком и колоннами, с прямыми, без единого изъяна тротуарами, с выставленными на них повсеместно столиками под зонтами — чистый, тихий, ладный, уютный — этот город был достоин того, чтобы его любить и к нему возвращаться. И в мечтах, и наяву.

Джон начал экскурсию с самого его центра, с самой сердцевины, рассказывая все, что знал, о красочных витражах, о перестроенных портиках, о пожарах, погубивших то или иное здание, о мэрах, решивших строить школу или библиотеку, но обязательно самую лучшую в штате. Все в этом городе должно было быть самым лучшим, самым красивым, вызывавшим гордость. Но особое чувство он испытал, показывая Анне памятник с фигурой богини плодородия. Этот памятник появился благодаря стараниям и смекалке его когда-то очень богатого прадеда, хлопковые поля которого в один год разом уничтожил хлопковый долгоносик. Боясь разорения, прадед решил засеять свои поля арахисом. И, сделав это, не только не пошел по свету с протянутой рукой, а смог расплатиться с долгами и вновь разбогатеть. Именно в то время он построил их белый дом в два этажа с широкой, парящей над газоном террасой…

Анна, слушая воодушевленно рассказывающего Джона, смотрела на все с одинаковым интересом, нежностью и жадностью — ей все хотелось узнать, принять и всем восхититься.

— Памятник устанавливал мой дед вскладчину с такими же разбогатевшими на арахисе фермерами, как и он. И памятник этот, и богатство моего деда — не правда ли, А-ана-а, это выглядит несерьезно и смешно, но это правда — появился только благодаря долгоносику… — Джон выглядел растроганным. Он смотрел на памятник, к которому приложил руку его прадед, с гордостью и нежностью, и Анну вновь охватило чувство робости перед такой славной родословной Джона и своей, в сравнении с ней, беззащитной потерянностью. Она не имела за своей спиной не только построенного дедом дома или памятника, к которому он бы имел непосредственное отношение, а и простой родительской квартирки, куда могла бы вернуться, что бы с ней ни произошло.

Анна обошла памятник, ладонью прикасаясь к шершавому камню колонны, на которой высилась величественная женская фигура, и несколько раз перечитала, стараясь запомнить, текст на табличке: величественную статую богине плодородия люди поставили в знак глубокой признательности хлопковому долгоносику за указанный путь к благополучию…

То есть люди установили памятник насекомому, насекомому-вредителю, как дань тому, что катастрофическое падение может быть важным этапом перемен к лучшему, к процветанию. Может быть, это как раз про них с Джоном? Наконец-то, впереди жизнь — без крови, страха и слез. С человеком, который ее любит и которому она благодарна за эту любовь, и сама преисполнена к нему нежностью и жалостью…

С сестрами Джона у Анны отношения не складывались. Они словно выстроили вокруг себя высокий забор равнодушия и жили за ним, не замечая ее, всякий раз давая понять, что Анна им не мешает, но они в ней никак не нуждаются. Только один раз одна из них опустилась до явного пренебрежения, когда Анна, тяготясь молчанием за обедом, рассказала о своем конфузе в кафе, когда они с Джоном были в городе и она, выбирая блюдо, спросила у официантки, что это за блюдо — grits[13], а та вместо ответа, удивленно посмотрев на Джона, спросила его:

— Это из какой дыры ты ее привез, если она не знает, что такое grits…

Старшая, Анджела, громко хмыкнула, победоносно оглядев сидевших за столом, а Полли и Кэти привычно смотрели сквозь нее, словно она прозрачное стекло. И Анне пришлось одной смеяться над своим рассказом, ясно поняв, что точно так, как и официантка, думают о ней и сестры Джона. Смахнув улыбку, она поспешила склониться над тарелкой, чтобы спрятать предательски задрожавшие губы, предвещающие близкие, готовые брызнуть из глаз слезы. Джон видел это и не вмешался. Да и что он мог? Разве рассказать какой-нибудь анекдот, чтобы загладить смущение Анны, но он не рассказывал анекдотов. Позже, успокаивая ее, объяснял, что финансовые дела семьи держатся на остатках накопленного ранее да за счет авторитета отца и деда. Теперь мать рада выплатам правительства Джону, рада его пенсии.

— Но я нарушил их надежды на мой удачный брак, когда привез из-за океана жену, и они еще не знают, как с этим быть, — закончил Джон фразой, которая никоим образом не могла успокоить Анну.

Поняв, что вконец ее расстроил, он взял ее за плечи, встряхнул и, заглядывая в глаза, с пугающим раздражением стал объяснять, что все пройдет, дела наладятся, он что-нибудь обязательно сделает для семьи, тогда исчезнет это непонимание между ними. Нужно подождать.

И никаких скандалов.

Анна смотрела на него беспомощно, чувствуя, как горечь медленно сжимает ей сердце.

* * *

С американской едой Анна смирилась безропотно. Она не желала в чужом монастыре заводить свои порядки. Если считается, что вкусно, когда еду покрывает толстый слой расплавленного сыра, зажаренного до коричневой корки, — она тоже так будет считать. Но так и не смогла привыкнуть к тому, что разговоры за столом вертятся только возле очередного просмотренного фильма, прошедших или будущих гонок. Со временем Джон сделал обычаем не выходить к столу, и Анна, стараясь хоть как-то влиться в семью, спускалась к нему одна, сидела, держа прямо спину, и старательно улыбалась. Слуг в доме из-за финансовых трудностей не держали, только приходящую кухарку — черную неопрятную старуху с подоткнутым с одного бока подолом юбки, обнажавшим ее толстые, оплывшие колени и край застиранных панталон.

Джон, заметив удивление в глазах Анны, впервые увидевшую откровенную неопрятность кухарки, понял это по-своему:

— Это Юг, детка… Белые здесь не готовят на кухне. А в поселениях подальше от городов и теперь черным никто руки не подаст…

Джон все больше проводил время с Энтони, который тянулся к нему, смотрел на старшего брата глазами, полными восхищения, ловил каждое его слово, запоминал каждое движение. Выросший без отца, с ощущением того, что его некому защитить, он в Джоне видел нечто большее, чем