Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

Он писал там, что плачет по ночам, глядя на нее… (Господи, прижаться к нему, уснуть под его рукой!) На это она не обратила внимания – она проскользнула мимо этого потихоньку, как убийца. Видеть это ей было невыгодно. Потому что ей нужен был взрыв – взрыв во что бы то ни стало. Если бы этих цветов не было – она бы их выдумала.

– …и сбежал, – услышала она конец фразы.

– Да что говорить, Наталья Ивановна-а, попользовался девкой, и всё. Пил-ел, видать, здесь, жил на всём готовеньком. Чего еще надо… Проходимец, видать, какой-то. Как это… зовут-то их таких…

– Альфонс.

– Во-во! А девка мучайся! Я уж ей говорю, я уж ее ругаю – нет!.. Уеду – вы уж посматривайте за ней тут, Наталья Иванна…

Надя мучительно, до слёз, покраснела.

Как, как они смеют?!

Ей вспомнилось, как она предавала его, – все предательства маленькими уродцами выстроились перед ее взором. И сейчас – новое предательство. Она слушает – и ничего не говорит – значит, она заодно с ними, слушает, а защитить его не может. Они заставили ее взглянуть на него их глазами, их нелюбящими глазами.

Надя поднялась и скрылась в саду.

Почту приносили поздно: в промежуток от трех до шести. Надя (если мать не видела) по нескольку раз в день подбегала к ящику, пока в нём что-нибудь оказывалось, – обычно газета «Труд», иногда журнал «Работница» или «Крестьянка». Писем не было.

Надя поднималась по тропинке – с пустыми руками. Мать поджидала ее у крыльца. Взглянув, как она, поджав губы, качает головой, Надя поняла: опять будут слова, которых не должно быть. Как она не понимает?..

– Всё ждешь?

– Ничего я не жду. Уж газету нельзя посмотреть. Мама…

Ей уже хотелось прежнего одиночества, когда она всласть могла предаваться любым чувствам и не нужно было давать в них отчета. Она устала сдерживать себя, она уже не жалела, что мать снова уедет. К тому же если он вернется…

Она не представляла, как всё будет, если с ними станет жить кто-то третий. Они уже не смогут быть самими собой, им придется, как ей сейчас, показываться только тем боком, к которому они – эти третьи глаза – привыкли.

Если он…

Она возвращалась из магазина, и ноги сами пронесли ее мимо дома, словно она всё еще жила и там – в избушке над водопадом.

Она не стала поворачивать обратно – дошла до конца.

Стояла у калитки и смотрела на домик – всё тот же и чужой (она не была здесь месяц – с тех самых пор, как нашла ту записку). Дом, затянутый лозой глицинии с отцветшими кистями, казался бородатым.

Крыльцо с прогнившими ступеньками, с уцелевшими перилами застыло в вопросительном ожидании. Надя так же вопросительно смотрела на него. Но отворить калитку, взойти на крыльцо, а потом туда – в этот заброшенный рай – не смогла.

Неожиданно дверь, которая казалась ей крепко запертой, распахнулась, и на крыльцо – их крыльцо – вышел Носатый Старик (с ним он шел, когда она увидела его впервые), в руке у старика – бокал с красным вином (или с компотом?). Он недоуменно смотрел на нее: чего надо? Вдруг из-за двери выглянула… Ира, брови ее взлетели кверху – кажется, она собралась что-то сказать…

Надя круто развернулась и пошла прочь. Слёзы набежали ей на глаза. Почему она не миллионерша – купить бы этот дом, чтоб никто никогда… или сжечь его. Да, сжечь – это лучше. Но тогда ему некуда будет вернуться… Почему некуда?!

Набежал неожиданно холодный ветерок. Она взглянула в небо: по краю его, над самыми горами – облака, частые, разорванные, дорожка из облаков – точно петляющие заячьи следы. Где-то в отдалении, за пределами видимого, на той стороне неба, прогрохотал гром. Там шла небесная охота.

Надя долго смотрела на заячьи следы, думала про ту сторону неба… прислушивалась, но больше не гремело. И следы над горами стерлись.

Но вдруг громыхнуло где-то совсем близко. Ну, еще! Еще, еще, чтоб можно было кричать! Чтоб никто не услышал ее слов здесь, услышал бы только он – там.

«Милый мой! – крикнула бы она. – Милый мой! Я виновата! Я так виновата! Мне так плохо без тебя! Слышишь ли ты меня? Посмотри на небо – вздрогни! Вздрогни, когда загремит гром, вспомни обо мне. Пожалуйста, вернись!»

Она шла уже по саду, она услышала:

– Надя, сейчас дождь начнется. Иди помогать – надо орехи убрать, высохли уж почти, измокнут ведь и сгниют. Вот какая: ничего тебе не жалко!

Иногда дни надежды сменялись минутами полного отчаяния. Она тогда ясно видела, что ждать ей нечего. Ждать глупо и опасно. Нужно скорее забывать. Нужно приучаться жить без него. Начинать снова старую жизнь. Или уехать куда-нибудь. На Север, на стройку – к людям. Она сто лет не видела людей. Отвыкла от них. Нужно что-то делать – чем-то заняться: не всю же жизнь вязать шляпы. Выучиться на кого-нибудь: изучать генетику, как отец?.. Может быть, поехать учиться… в Москву?.. А что – она еще не так стара, до двадцати четырех еще сколько месяцев… А пока – читать. Он же корил ее за то, что она ничего не делает. Список ей написал: «Старшая Эдда», «Младшая Эдда». Он приедет – а она всё прочла.

И она стала читать. Но калитка хлопала – и Надя вздрагивала. И потом долго не могла сосредоточиться – плавала, как в невесомости, в прошлом.

Она была не в силах вернуть это прошлое, она вырывала из него какие-то жалкие куски, а довольствоваться ими не могла – она хотела, чтоб прошлое навсегда поселилось в ней, хотела носить его в себе, находиться здесь, в настоящем, а жить там – где они были вдвоем, вместе. Всё пережить заново. Всё – сначала. Ей было дорого каждое мгновение прошлого. Зачем ей жалкие остатки с пиршественного стола – ей нужен пир!

Надя проснулась среди ночи от безысходной тоски. Она захлестнула сердце удавкой – и стягивала всё туже, туже, превращая его в восьмерку – в песочные часы – в знак бесконечности. Разрывала одно сердце на два.

Вспомнила, что мама уехала вчера. Одиночество всей тяжестью навалилось на дом. Темные окна пустых комнат смотрели на все четыре стороны света. За окнами – беспросветный шум